«Несвядомая» история Белой Руси - Всеслав Зинькевич

1) Белорусский язык – основной маркер национальной самобытности белорусов («Много было таких народов, что потеряли сначала язык свой, так, как тот человек перед смертью, которому язык отнимет, а потом и совсем умерли. Не бросайте ж языка нашего белорусского, чтобы не умерли!»^[158]);

2) Нахождение Белоруссии в составе Великого княжества Литовского есть «золотой век» белорусской истории («Уже более пятисот лет назад, до правления князя Витеня в Литве, Белоруссия вместе с Литвой защищалась от нападений крестоносцев, и много таких городов, как Полоцк, признавали над собой власть князей литовских, а после Витеня литовский князь Гедимин совсем объединил Белоруссию с Литвой в одно сильное королевство и отвоевал многие земли у крестоносцев и других соседей. Литва пятьсот двадцать лет тому назад уже была от Балтийского моря длиной аж до Чёрного, от Днепра и Днестра-реки до Немана; от Каменца-города аж до Вязьмы – в середине Великороссии; от Динабурга и за Кременчуг, а в середине Литвы, как то зерно в орехе, была наша землица – Беларусь!»^[159]).

Примечательно, что стоящий у истоков белорусского национализма Франциск Богушевич был выходцем из польской культурной среды и активным участником польского восстания 1863 года. В стихотворении «Хрэсьбіны Мацюка» («Крестины Мацея») он как бы оправдывается за свою былую «польскость». Мацей, лирический герой данного поэтического произведения, на вопрос казака о своей национальности отвечает, что он «тутэйшы, свой чалавек», а затем, вопреки требованию князя Хованского, отказывается перейти из католичества в православие. За это Мацея по приказу начальства бьют розгами как поляка-католика. Заканчивается стихотворение патетическим восклицанием: «О так-то хрысцілі мяне казакі // 3 тутэйшага ды у палякі!»^[160]

По мнению одного из активных участников белорусского националистического движения начала XX века Александра Цвикевича, Богушевич пришёл к «белорусскости» в результате «того разочарования в панских идеалах восстания [1863 года], которое (разочарование) было характерно много для кого из белорусских его участников»^[161]. На решающее значение неудачи польского мятежа 1863 года для возникновения сепаратной белорусской идентичности указывает и современный белорусский исследователь Всеволод Шимов: «Провал восстания вызвал в рядах [шляхты Северо-Западного края] очевидное разочарование в самой «польской идее» и её жизнеспособности на белорусских землях. Именно это, как представляется, и подтолкнуло «левое» крыло мелкошляхетского сословия, увлекшееся народничеством, к конструированию особой, белорусской, идентичности, отличной как от русской, так и от польской»^[162].

Стал ли Богушевич «шчырым беларусам» или же использовал местечковый национализм в польских интересах? Факты свидетельствуют в пользу второго варианта. Близкий друг Богушевича Франциск Оскерка вспоминал: «Пан Богушевич… пламенный патриот-поляк, который в довольно частых личных разговорах со мной утверждал, что единственным мотивом, который толкнул его и его предшественников писать на этом говоре (т. е. по-белорусски. – Прим. авт.), было опасение возможной русификации местного люда»^[163]. Также следует обратить внимание на то, что сын Богушевича, по словам Цвикевича, был «крайним зоологическим польским шовинистом и отказался отдать заинтересованным особам архив отца»^[164].

Слева – Богушевич ещё «polski pan», справа – он уже «прыгнечаны царызмам беларус».

Предтечей белорусской националистической идеи была литературная и научная деятельность поляков Северо-Западного края Российской империи. Тот же Цвикевич справедливо отмечал: «Творчество Яна Чечота, Барщевского, Сырокомли, Э. Тышкевича, А. Киркора, Дунина-Марцинкевича и других… было слишком сильно проникнуто польским содержанием, слишком было романтичным, имело своим источником сентиментально-панскую или в лучшем случае научно-этнографическую заинтересованность в Беларуси как одной из польских провинций… По сути, вся вышеупомянутая плеяда белорусско-польских учёных, поэтов и исследователей была только первым подготовительным периодом обнаружения белорусской национально-культурной идеи»^[165].

Польский генезис белорусского национализма проявился в том, что «свядомыя беларусы», подобно полякам, воспринимали Великороссию как важнейшего Другого, через образ которого конструировалась национальная идентичность. Например, в белорусском националистическом дискурсе начала XX века воспроизводился характерный для польской культуры миф о неславянском происхождении великорусов (при этом белорусы считались чистокровными славянами). Об этом мы подробно писали в первой главе.

Пытаясь искусственно «удлинить» белорусскую историю, местечковые националисты отстаивали тезис о существовании белорусов в глубокой древности (в те времена, когда белорусское самосознание ещё не сформировалось). Как мы отмечали выше, некоторые восточнославянские племена (кривичи, дреговичи, радимичи) были объявлены ими белорусскими, а Полоцкое княжество – независимым от Киева государственным образованием. «Сперва каждое из белорусских племён жило своей особенной жизнью, – писал Митрофан Довнар-Запольский. – Когда во второй половине IX столетия в Киеве создавалось государство «Русь», белорусы попали в него поздней, чем все остальные. Среди белорусов первой вошла в состав Руси смоленская часть кривичей. У дреговичей был свой князь, у полоцких кривичей – также особый князь, Рогволод. Только св. Владимир во второй половине X столетия завоевал Полоцк, убил Рогволода и взял себе в жёны его дочь. Но даже и этот князь не смог удержать полочан в покорности Киеву и дал им в качестве князя своего сына, внука Рогволода. Интересно, что в то время как все «русские» земли признавали княжеский род Рюриковичей, Полоцкое княжество имело своих собственных князей из рода Рогволода. Это удивляло и древнего летописца. Да и другие части недолго оставались под Киевом: киевские князья уже в конце X столетия были вынуждены дать особых князей дреговичам и смоленским кривичам»^[166].