Пандемия. Всемирная история смертельных вирусов - Соня Шах

К концу XVII века во всех крупных средиземноморских портах Западной Европы появились усиленно охраняемые крепости под названием лазаретто, чтобы удерживать в карантине корабли с пассажирами и товаром. На суше с аналогичной целью выстраивали cordons sanitaire, как называли их французы, – санитарные кордоны из государственных войск. Один из самых крупных – войсковое соединение, дислоцированное на полосе шириной 20 миль, протянувшейся на 1200 миль через Балканы, – уберегло от чумы Турцию в XVIII веке. Солдатам был дан приказ стрелять без предупреждения в любого, кто нарушит границы карантинной зоны.

Ряд историков именно карантинам и санитарным кордонам вменяет в заслугу окончательную победу Европы над чумой, исчезнувшей к 1850 году^{298}. Историк Пьер Шоню назвал это «одним из величайших триумфов барочной Европы»^{299}. Не исключено, что выдерживание кораблей в карантине способствовало спаду эпидемии желтой лихорадки в Нью-Йорке в первой половине XIX века – так считает историк Джон Даффи^{300}.

Но с ростом международной торговли в XIX веке карантин и санитарные кордоны стали восприниматься как неоправданные помехи коммерческой деятельности. Социальные реформаторы и апологеты свободной торговли добивались большей открытости и доступности, а не наоборот. Карантин был «непозволительным тираническим насилием над торговцем», как провозгласила в 1798 году крупная нью-йоркская газета^{301}. Убытки, понесенные из-за карантина, врач Дэниел Дрейк называл «катастрофическими»^{302}. «Карантин бесполезен, – присоединялся к общему хору британский медик Генри Голтер в 1833 году, – и ущерб, который он наносит торговым отношениям и морским связям страны, есть абсолютное и непоправимое зло»^{303}.

Само представление о том, что инфекционные болезни распространяются от человека к человеку – а значит, уязвимы для изоляционистских мер вроде карантина, – тоже начинало восприниматься как устаревшее, как «научное суеверие», по выражению французского медика XIX века Жана-Батиста Буйо, «с которым вскоре, надо надеяться, будет покончено»^{304}. Чарльз Маклин в 1824 году назвал свою отповедь карантину, или «механизму деспотии», «Порочность законов о карантине и вымышленное заражение»^{305}.

Светила медицины XIX века считали причиной болезней не заразность, а определенные природные явления – зловонные пары или облака газа. Как подытожил в 1832 году житель Нью-Йорка врач Джеймс Мэнли, холера – «это атмосферная болезнь… носящаяся на крыльях ветра»^{306}. Какой в таком случае смысл препятствовать торговым перевозкам и свободному передвижению людей?^{307}

Поддержание этих представлений требовало некоторой умственной эквилибристики: уж слишком бросалось в глаза, что заражение – отнюдь не выдумка. В сельских районах с меньшей плотностью населения и, соответственно, с меньшей вероятностью, что больные заразят чужую питьевую воду, болезни вроде холеры очевидным образом распространялись непосредственно от одного заразившегося к другому, последовательно перебираясь из дома в дом, как это делали встарь сдерживаемые карантином болезни вроде чумы и оспы. Однако светила медицины жили в основном в городах. Опыт сельского населения они не принимали в расчет, да и в любом случае эпидемия в городе выглядела совсем иначе. Там патогены вроде холеры распространялись и в ходе социального взаимодействия, и через загрязненную воду, потребляемую одновременно большой массой людей. Эпидемия вспыхивала резко и одномоментно, словно всех вдруг окутывало плотное облако болезни или сражало массовое отравление. И если одни заболевали, а другие – нет, врачи списывали это на моральный облик: пьяниц, проституток и других маргинальных личностей они считали более подверженными болезни, чем приличных и уважаемых граждан. (Неудобные свидетельства о противоположном и здесь было несложно сбросить со счетов. Когда монреальцы писали в газеты, что холера косит и «уважаемых», скептически настроенные редакторы попросту не пускали эти письма в печать. Если же «уважаемый» гражданин умирал от холеры, медики принимались искать у него тайные пороки.)^{308}

С таким предубеждением медицины и коммерции против карантинов готовность Нью-Йорка прибегать к этой мере слабела год от года и как раз в преддверии появления холеры. В 1811 году городской совет и законодательство штата передали полномочия по введению карантина портовым санитарным инспекторам на местах. В 1825 году они освободили от карантинных ограничений любые суда, прибывающие из Кантона или Калькутты. (Почему именно из этих двух городов – загадка.)^{309} Карантинные меры в исполнении местных санинспекторов нельзя было назвать иначе, как полумерами. Если пассажиров третьего-четвертого классов с прибывающих судов еще досматривали, то пассажиров первого класса пропускали беспрепятственно, не разбираясь, здоровы они или больны. При желании карантин можно было обойти, подкупив санинспектора, улизнув из плохо охраняющегося карантинного центра или попросту умолчав о недомогании. С такой же легкостью избегали карантина и корабли. Если, скажем, санинспектор Нью-Йорка вводил двух-четырехдневный карантин перед постановкой в док, капитаны попросту направляли судно в соседний порт – Нью-Джерси или Трогс-Нек, где ограничения не действовали^{310}.