Загадка Ленина. Из воспоминаний редактора - София Таубе-Аничкова

Физическое воздействие на детей строго преследуется, и не раз прибегавшие к нему родители отвечали «за жестокость».

Заглянул как-то в отдел рабочий, которого я раньше там не встречала.

— Ну что, закончилось твое дело с сыном? — спросил заведующий.

— Да. Отроду не судился, а теперь сыночек потягал по судам.

— К чему присудили?

— На первый раз вынесли «порицание», а в другой, ежели опять что выйдет, обещали в тюрьму на три месяца посадить.

— Вот какие нынче дела творятся у нас, — обратился ко мне заведующий, — девятилетний сынишка его, — указал он на рабочего, — стал бранить мать нехорошими словами…

— Ну, а я его маленько поучил за это, — продолжал рабочий, — три таких шлепка дал, что он поганец даже голоса не подал. Так что ж вы думаете, слыхамши про свое право, возьми шельмец, да и побеги в комиссариат жалиться. Ну и поволокли в суд. Ну, да ничего, — добавил он уже со злобой, — пущай отсижу и в тюрьме, а я его еще взгрею, да так, что помиравши будет помнить, как родителей обижать.

На лице «наказанного» отца появилось выражение, заставившее предполагать, что «взгревание» может закончиться не тремя месяцами тюрьмы, а чем-нибудь и посерьезнее.

И такие случаи, и такие дети, как указанные, не единичны и не являются принадлежностью исключительно рабочих семей.

В доме моих знакомых, где еще и поныне поддерживаются старые традиции и культивируются прежние понятия о морали, три мальчика — девяти, двенадцати и пятнадцати лет. Все, конечно, волей-неволей вынуждены учиться в советских школах.

Как-то разговор с их родителями зашел о том, что приходится претерпевать матери в погоне за продуктами.

— Я все здоровье расшатала с этими поездками по деревням в морозы, но не оставлять же мне их голодными, — указала она на детей.

— Заботиться о детях должна каждая мать, — отозвался вдруг старший мальчик. — А что здоровье расшатала, так что ж тут особенного? Умирать когда-нибудь надо, а ты уже немолоденькая, довольно пожила. Вы, старики, только мешаете нам строить новую жизнь.

В другой семье мать, бывшая институтка, жаловалась мне, что ее девятилетний мальчик: «Рассердившись — бранит меня словами, которых я даже не понимаю».

В третьем случае, когда я в присутствии четырнадцатилетнего сына моей знакомой стала плохо отзываться о большевистской власти, она вдруг оборвала разговор, а по уходу мальчика сказала:

— Ради Бога, не говорите так о большевиках при Коле, я не ручаюсь, что он не донесет на вас. Я сама очень осторожна при нем.

Были и такие дети: десятилетний сын артиста Александринского театра Мгеброва^[92], как рассказывал мне его отец, «был идейным коммунистом, участвовал в Гражданской войне и, убитый на фронте, удостоился погребения на площади жертв революции в Петрограде»^[93].

«Наше будущее», — именовала детей в данной мне для «Новых искр» статье Лилина, но кто встречался близко в повседневной жизни с этим «будущим», тому делается жутко не только за него и его родину, но и за все человечество.

«Первый в мире легальный Институт висельников» — именуют СССР родители, не могущие примириться с мыслью, что бегство из дому их детей в советские учреждения (ныне особенно в «детколхозы») не преследуется, а всячески поощряется властью приемом «беглецов» на казенное иждивение, что сыновей их увлекают не подвиги героев, а карьера шпионов и разбойников, притом не романтических, почти всегда признававших душу и Бога, а тех висельников, единственной святыней которых являются материальные блага.