Политическая история Первой мировой - Сергей Кремлев

Марков переоценивал (а точнее, совершенно неверно оценивал) значение русско-французского союза и считал, что он-то и удерживал Европу от войны. Но зловещую роль Англии и «тёмных сил» Марков уловил верно.

Вообще-то Англию «подпирало» и с другой стороны. Если в 1907 году там бастовало 147 498 рабочих, то в 1909 – уже 300 819, а в 1911 – 931 050.

Рост приличный…

11 августа 1911 года «Daily Mail» писала: «Стачечники – хозяева… положения… Гражданская война – к счастью, сопровождающаяся лишь незначительными насилиями – в разгаре».

Вряд ли такие новые черты английской жизни устраивали английскую элиту, привыкшую к тому, что хозяином положения является она. И если Ленин выдвинул впоследствии лозунг превращения империалистической войны в войну гражданскую в интересах Труда, то Капитал был тоже не дурак и вёл дело к тому, чтобы в своих интересах превратить начинающуюся гражданскую войну в войну империалистическую.

Ведь такая война едоков убавляет, а рабочих мест прибавляет.

ОДНАКО планировать первый военный импульс со стороны Англии было не лучшим решением для Золотого Интернационала и заокеанских планировщиков будущей войны. Вернее было воспользоваться Францией. А ещё лучше – Россией, да на неё инициативу войны и свалить.

В 1912 году вначале премьер-министром Франции, а в 1914 году – её президентом стал Раймон Пуанкаре. Свой человек французских магнатов тяжёлой индустрии, поверенный концерна Шнейдера в ле Крезо, уроженец отторгнутой у Франции после Седана Лотарингии, Пуанкаре был ориентирован исключительно на войну, как и пушки производства «Шнейдера-Крезо».

«Пуанкаре – это война», – говорили умные люди сразу после того, как Золотой Интернационал Капитала поставил его во главе окончательных военных приготовлений Франции и Европы. К слову, одного этого прозвища («Пуанкаре-война») достаточно для того, чтобы увидеть лживость утверждения о единоличной-де ответственности Германии и кайзера за развязывание мирового конфликта.

Для того чтобы расценить привод к власти Пуанкаре как верный симптом готовности капитала Франции к скорой войне, были и более серьёзные основания, чем броские словесные ярлыки. Сама личность Пуанкаре, весь его политический настрой идеально подходили для войны постольку, поскольку он был подчёркнуто равнодушен к проблемам внутренней политики, отдавая всего себя политике внешней. Причём политике агрессивной, реваншистской и наступательной.

Пуанкаре потому и стал перед войной президентом Франции, что его президентство обязано было стать «военным». Среди той сотни-другой первых закулисных и публичных фигур, которые во имя личных корыстных интересов приближали Мировую Бойню, Пуанкаре был, пожалуй, наиболее последовательным и цельным выражением идеи войны. И его прозвище в некотором смысле было математически точным. Ведь оно возникло после того, как «мой двоюродный брат – это война» сказал кузен Раймона Пуанкаре, великий французский математик Анри Пуанкаре.

Стефан Пишон, бывший в 1906—11 и в 1913 годах министром иностранных дел Франции, считал, что если бы в Елисейском дворце в 1914 году был не Пуанкаре, а Клеман Фальер (президент Франции до 1913 года), то и войны бы не было. Преувеличение, конечно: к войне, к её подготовке приложили руку и Фальер, и сам Пишон… При этом не в них и даже не в Пуанкаре, то есть в исполнителях, была суть. Войну делали неизбежной тогдашние хозяева мира – «денежные мешки». Однако мнение коллеги Пуанкаре что-то да значит.

Важно оно и потому, что ещё раз опровергает миф о том, что единственной виновницей войны и её инициатором была Германия.

А ведь кое-кто отдаёт инициативу и России, и тоже облыжно. Хотя роль царизма в непосредственном развязывании войны оказалась, как мы увидим, своеобразной до безобразия…