Политическая история Первой мировой - Сергей Кремлев

ДАВНО ставшее привычным в русском языке слово «эпилог» происходит от двух греческих слов: «epi», что значит «после», плюс «logos» – «слово, речь». Итак, по-русски вроде бы получается «послесловие». Но эпилог и послесловие не совсем одно и то же, если верить толковым словарям.

Эпилог в литературе – это заключительное сообщение о событиях, происшедших через некоторое время после событий, изображённых в основной части произведения.

А послесловие – это «объяснение, последующее сочинению».

Вряд ли возможно в коротком эпилоге сообщить то, что остаётся мне сказать в этой книге. Эпилогом тут не отвертеться… А вот объяснить кое-что дополнительно не помешает.

Десять лет, прошедших от «чёрной пятницы» на бирже Нью-Йорка до первых налётов германских пикирующих бомбардировщиков Ю-87 на Варшаву, стали одним из самых динамичных периодов во всей мировой истории…

За быстролётный десяток лет Германия из Веймарской республики, придавленной Версальской системой, превратилась в мощный националистический Третий Рейх, вобравший в себя «Восточную марку» – Австрию, немецкие в этническом отношении Судеты, а также Чехию в качестве протектората Богемия и Моравия…

Осенью 1939 года Германия легко разгромила прогнившую Польшу, а летом 1940 года танки Гудериана прижали войска бывших версальских триумфаторов к берегам Английского канала Ла-Манша в районе Дюнкерка.

Неизмеримо – по сравнению со временем перед Первой мировой войной – выросло в мире и в Европе влияние Америки, как оно и было задумано планировщиками Мирового Капитала. Все эти годы они готовили, а теперь уже и начали вторую мировую войну.

За тот же десяток лет Англия и Франция не столько усилились, сколько одряхлели. Безусловный антинацист, американский журналист Уильям Ширер, живший в Германии с конца двадцатых годов, о германской молодёжи писал так: «Молодое поколение третьего рейха росло сильным и здоровым, исполненным веры в будущее своей страны и веры в самих себя, в дружбу и товарищество, способным сокрушить все классовые, экономические и социальные барьеры».

Иные картины давал он, наблюдая молодых англичан: «На дороге между Ахеном и Брюсселем (в мае 1940 года. – С. К.) я встречал немецких солдат, бронзовых от загара, хорошо сложенных и закалённых благодаря тому, что в юности они много времени проводили на солнце и хорошо питались. Я сравнивал их с первыми английскими военнопленными, сутулыми, бледными, со впалой грудью и плохими зубами»…

Вряд ли это было свидетельством прогресса Британской империи.

Россия к концу тридцатых годов, напротив, совершила ещё более мощный рывок во всех сферах жизни, чем Германия. Сотни тысяч рабочих и крестьянских парней и девушек из облюбованных тараканами комнатушек, из заселённых вековечными блохами изб шагнули в небо – в прямом смысле этого слова – с крыла осоавиахимовского У-2.

Миллионы освоили автомобиль, трактор, рацию, танк…

Затем тёмные силы привели в Россию новую войну, ставшую для нас Великой Отечественной…

В 2015 году исполнится 70 лет со дня её окончания, и в год 100-летия со дня начала первой жестокой войны между русскими и немцами, заканчивая эту книгу, имеет смысл ещё раз поразмыслить о двух её главных исторических героях, России и Германии, а также и о том мире, в котором они жили когда-то, живут сейчас и будут жить в будущем…

Поэт называл это – «о времени и о себе»… Сказано хорошо и верно, ведь и наши предки жили, и мы сами живём во вполне определённом времени. При этом мы-то с тобой, читатель, живём в России, но до Берлина всего-то часа три лёту из Москвы…

ИТАК, отгремели последние – уже не фронтовые, а салютные – залпы Первой мировой войны над Парижем, Лондоном, Вашингтоном…

Закончились «мирные» битвы-переговоры.

Разноязычные солдаты-«окопники», военнопленные, интернированные, разъехались и разбрелись по домам.

В Германии и Венгрии потерпели поражение революции, весьма, впрочем, по сравнению с русской вялые.

Народы всматривались в новую Европу, перекроенную войной и Версалем. Жизнь народов продолжалась, но будущее их было далеко не безоблачным, хотя в Париже вовсю веселились. И это будущее вновь зависело от того, как выстроят свои отношения прежде всего два великих народа – русский и немецкий. И после Первой мировой войны, как и до неё, именно Россия и Германия были в состоянии, осознав общность судьбы, взять в свои руки не только собственные судьбы, но и судьбы войны и мира вообще.

Россия и Германия…

Оглянемся назад и посмотрим, а что же было общего у наших стран? И было ли это общее у них, таких разных, к двадцатым годам двадцатого века даже не имеющих общей границы?

Была, конечно, общая история, были давние войны русских с Фридрихом Прусским, были и более близкие войны, которые Пруссия вела вместе с русскими против Наполеона… Были «войны» таможенные, и была, наконец, Первая мировая война, которая очень уж немцев с русскими не рассорила.

Не рассорила, наверное, потому, что Россия давно знала Германию лучше, чем любую другую европейскую страну.

В чём была причина?

Немца в России ещё с петровских времен не очень-то любили, но вошёл он в русскую жизнь настолько неотъемлемо, что в своём описании петербургского раннего утра Пушкин писал: «И хлебник, немец аккуратный, в бумажном колпаке не раз уж отворял свой васисдас».

«Васисдасом», как пояснял сам Пушкин, называли тогда «фортку», в которую до открытия булочной продавали хлеб.

У гения даже мгновенный набросок глубок и ярок, и Пушкин одной фразой вполне подтвердил это. Всего дюжина слов, а как подмечены тогдашние типично немецкие черты: мирные наклонности, точность, аккуратность и трудолюбие, чистоплотность… А также тот взгляд на жизнь, который выразился в немецкой поговорке: «Утренние часы с золотом во рту».

Так вот и жили в нашей России «русские» немцы.

И была кроме маленькой русской «Германии» другая Германия – непосредственно «германская», раздробленная на мелкие «государства». Но и раздробленная, она думала о будущем объединении под рукой Пруссии и при помощи России.

10 марта 1813 года партизан наш Денис Давыдов, освободив Дрезден от французов, при всех орденах (в том числе прусском «За достоинство») говорил в речи перед городской депутацией «о высокой судьбе, ожидающей Германию, если она не изменит призыву чести и достоинству своего имени; о благодарности, коей она обязана императору Александру, вступившему в Германию для Германии, а не для себя, ибо его дело уже сделано».

Правда, Давыдов шутливо признавался потом, что в этой речи он широко пользовался готовыми фразами из русских прокламаций, «целые груды которых лежали в памяти моей, как запас сосисок для угощения немцев».