Кровавый век - Мирослав Попович

Пространство смерти обнаруживает себя в шаманском течении, в путешествии через «тот мир», в одиссее человеческого духа, который должен пробиться через неописуемый ужас для того, чтобы жить.

Мнение Маркса о том, что насилие является бабкой-повитухой истории, повторяется в философии Фуко, но теряет свою легкомысленную жизнерадостность.

В концепции Фуко анализ «пространства смерти» обнаруживает некоторые противоречия. Согласно Фуко, в Классическую эпоху публичные наказания преступников и свирепые пытки являются не признаком архаичности и отсталости морального измерения культуры, а просто демонстрацией властью своей безжалостности, которая воспринималась народом безразлично. Источником театральной жестокости абсолютистских режимов является идея суверенности государства и его главы – абсолютного монарха.

Во времена Модерна (Нового Времени) замена демонстративного истязания простым ограничением свободы (заключением) выражает, по Фуко, не прогресс, а стремление к телесному воспитанию в повседневном поведении в школах, на фабриках, в домах трудового воспитания, больницах и тому подобное, в конечном итоге – в превращении власти и знаний в неразделимую единственную систему-амальгаму.

Здесь нет прогресса и нет усиления власти или суверенитета разума – просто другой дискурс, другая комбинация, «вязь ключевых символов или титулов-заглавий». Можно прибавить, что диктаторские режимы должны руководствоваться теми же рассуждениями символизации суверенитета государства, что и давний абсолютизм. Тем не менее, Фуко приписывает разным сочетаниям силы разные рациональные мотивы формирования.

Но в культурах террора, как они представлены в обзоре Тауссига на латиноамериканском материале, нельзя найти рациональные мотивы. Потребности компаний в рабочей силе, отсутствие у индейцев привычек к оплачиваемому труду и тому подобное, как подчеркивает Тауссиг, не могут рационально объяснить возникновение каверн насилия и ужаса. Если же мы применим к ним критерии хаоса и порядка, то можем говорить о том, что общество время от времени проваливается в бездну «пространства смерти».

По крайней мере, латиноамериканская история показывает нам, что дилеммы «национализация или рынок», «демократия или авторитарная власть», «национальная солидарность или космополитический элитаризм» в американских практиках ведут себя удивительным образом. Эрнесто Че Гевара и Сальвадор Альенде боролись за национализацию и погибли от рук диктатур, но за программы национализации боролись и националистические военные диктатуры. Пиночет во времена своей диктатуры утверждал благосостояние через рынок, но заставил народ жить в «пространстве смерти». Демократия быстро загнивает, и авторитарные режимы возникали в противовес этой непрочности, которая не вызывала доверия. А на Кубе военные имеют неограниченную власть, избежав разложения. Эрнесто Че, один из бесчисленного количества убитых с той и с другой сторон, остался светлым лучом в душах, почему-то – не как иллюстрация к «светлым идеям коммунизма» или как воплощение ненависти к гринго, а как один из ключевых символов тех порывов, благодаря которым человек «вопреки всем обстоятельствам все-таки рвется к чему-то высокому и достойному».

Очевидно, жизнь имеет какие-то другие классификации, которые не совпадают с чаще всего нами употребляемыми цивилизационными стандартами и штампами.