Дело Живаго. Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу - Петра Куве

Ивинская ездила в Москву на переговоры в Гослитиздат. Речь шла об издании однотомника стихов Пастернака. Издание осуществлялось под руководством сочувствующего молодого редактора Николая Банникова.

«Ведь это может сорвать работу над однотомником!»[298]— воскликнула Ивинская, узнав новость. Кроме того, она боялась за свою безопасность. «Ты вспомни — я уже сидела, и уже тогда, на Лубянке, меня без конца допрашивали о содержании романа… я просто удивляюсь, как ты мог это сделать!»

Пастернак немного засмущался, но извиняться не собирался.

«Да что ты, Лелюшка, раздуваешь, все это чепуха… Ну почитают; я сказал, что я не против, если он им понравится — пожалуйста — пусть используют его как хотят!»

Чтобы успокоить возлюбленную, Пастернак согласился с тем, чтобы Ивинская попробовала вернуть роман, раз она так расстроена. По крайней мере, она могла разузнать, как реагируют на его поступок официальные лица.

Ивинская круто развернулась и помчалась в Москву, к Банникову. Редактор был знаком с романом. Рукопись уже несколько месяцев пылилась в Гослитиздате, и Пастернак ссылался на нее во вступительной заметке к своим стихам: «…Совсем недавно я закончил[299]главный и самый важный свой труд, единственный, которого я не стыжусь и за который смело отвечаю, — роман в прозе со стихотворными добавлениями «Доктор Живаго». Разбросанные по всем годам моей жизни и собранные в этой книге стихотворения являются подготовительными ступенями к роману».

Издательство многозначительно молчало о судьбе рукописи Пастернака — почти наверняка из-за того, что старшие редакторы считали роман спорным. Банников испугался, узнав от Ивинской, что произошло. Уже после ее ухода он написал записку, которую принесли к ней домой в Потаповский переулок: «Как можно настолько не любить свою страну[300]; можно ссориться с ней, но во всяком случае то, что он сделал, — это предательство, как он не понимает, к чему он подводит себя и нас».

Фельтринелли приступил к закреплению своих прав. В середине июня он написал Пастернаку, поблагодарил его за возможность напечатать «Доктора Живаго». Он назвал роман трудом огромной литературной важности. Затем он перешел к делу; он обсуждал авторский гонорар и права на издание в других странах. Письмо Фельтринелли доставил с оказией доверенный курьер; к нему прилагались два экземпляра договора. Если бы Пастернак в самом деле хотел вернуть роман, момент был самым подходящим. Но он не передумал. Через пару недель после встречи с Д'Анджело Пастернака навестил итальянский литературовед Этторе Ло Гатто и предупредил: как только роман выйдет в свет, его автора ждут «всевозможные беды». Пастернак решил подписать договор с Фельтринелли. В конце июня Пастернак пишет издателю: хотя деньги его не совсем не интересуют, он понимает, что в силу географических и политических причин получить гонорар он не сможет. Писатель напоминал Фельтринелли о большом риске, какому он подвергнется, если первое издание выйдет на Западе, но не запретил ему издавать роман: «Если его издание здесь[301], обещанное несколькими нашими журналами, будет отложено, а у вас выйдет первым, я окажусь в трагически тяжелом положении. Но это не ваша забота. С Богом, приступайте к переводу и печати, и удачи! Мысли рождаются не для того, чтобы их прятали или душили при рождении, но для того, чтобы их передавали другим».

Кремлевское руководство быстро узнало о контактах Пастернака с Фельтринелли. 24 августа 1956 года первый председатель КГБ Иван Серов, приводивший в исполнение волю Кремля, в том числе в странах Восточной Европы, написал записку в отдел культуры в политбюро. В длинной записке Серов сообщил[302]руководству о переправке рукописи Фельтринелли и о том, что Пастернак предоставил издательству Фельтринелли право издания романа и право передачи его для переиздания во Франции и в Англии. Отметив, что разрешение на издание «Доктора Живаго» в Советском Союзе не было получено, Серов процитировал отрывок из перехваченного КГБ письма Пастернака французскому журналисту Даниилу Резникову в Париж: «Я прекрасно понимаю, что [роман] сейчас нельзя издавать и что так будет еще некоторое время, возможно вечно», — писал Пастернак. Упомянув о вероятности выхода романа за рубежом, он продолжал: «Теперь они разрывают меня пополам: у меня дурное предчувствие, и вы будете издалека печально наблюдать за этим событием». Однако Пастернак как будто сам лез в петлю. Он отправил на Запад и биографический очерк, написанный для Гослитиздата, где должен был выйти его однотомник, и разрешил Резникову, посетившему его в России, поступать с очерком по своему усмотрению.

В своей записке Серов напоминал, что Пастернак еврей, беспартийный; он сказал, что его творчество характеризуется «отделением от советской жизни».

Через неделю отдел культуры ЦК КПСС подготовил записку о передаче романа за границу с подборкой тенденциозных цитат. Роман назвали злостной клеветой[303]на Октябрьскую революцию и злобной клеветой на большевиков; автора же клеймили «буржуазным индивидуалистом». Издание романа невозможно, делался вывод в конце отчета. В сопроводительной записке министр иностранных дел Шепилов писал, что отдел ЦК по связям с зарубежными компартиями принимает меры к тому, чтобы предотвратить издание за рубежом этой «клеветнической книги». В конце концов, Фельтринелли был коммунистом.

Неясно, как КГБ стали известны подробности общения Пастернака с Фельтринелли, в том числе его желание передать права английским и французским издательствам. Скорее всего, последнее узнали сразу после встречи Пастернака с Д'Анджело. И сам итальянец, и его спутник, Владимирский, открыто говорили у себя на работе[304], на Московском радио, о том, что получили рукопись и доставили ее Фельтринелли.

Разговоры Ивинской в издательствах об общении Пастернака с итальянским издателем и ее вопросы о том, как можно спасти положение, также встревожили представителей системы. Старший редактор «Гослитиздата» предложила ей показать роман Молотову[305]и спросить у него совета, как быть. Главный редактор «Знамени», журнала, в котором напечатали некоторые стихи Пастернака из «Живаго», обещал известить обо всем ЦК.

Следующие два года власти общались с писателем в основном через Ивинскую. Ее роль оказалась трудной и противоречивой. В своих часто беспорядочных попытках все уладить она стремилась обеспечить безопасность Пастернака, оградить саму себя и изобразить себя радетельницей государственные интересы. «Она освобождает меня от тягостных переговоров[306]с властями, она принимает на себя удары от таких столкновений», — признавался Пастернак в письме сестре. Ивинская служила его избранным эмиссаром, но к ее контактам с представителями власти подозрительно относились многие друзья Пастернака. Она оказалась в незавидном положении. Ивинская не была доносчицей[307], несмотря на ярлык, который приклеивали к ней многие еще много десятилетий спустя. В записке Комитета госбезопасности говорится, что Ивинская «антисоветски настроена»[308]. Она пыталась угодить властям, с которыми имела дело, а власти использовали ее. И все же ее влияние на Пастернака было небезграничным. Пастернак был самобытным и интуитивным актером в разворачивавшейся драме, и главные решения, начиная с того дня, как он передал рукопись Д'Анджело, он принимал сам.