Дело Живаго. Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу - Петра Куве

В середине сентября Пастернака посетил еще один оксфордский профессор, Георгий Катков, родившийся в Москве эмигрант, философ и историк. «Оригинал», по словам знакомой, он был «высоким, усатым, в высшей степени внушительным старорежимным русским интеллигентом»[321]. В КГБ его презрительно назвали «белоэмигрантом»[322]. Катков дружил с сестрами Пастернака и был хорошо знаком с Берлином. К изданию романа он отнесся с большим воодушевлением. Пастернак дал рукопись и Каткову; ему он тоже поручил заняться переводом и изданием романа в Англии. Катков считал, что особую трудность для переводчика представит цикл стихов из «Живаго». Он предложил дать стихи на перевод Набокову. «Ничего не получится, он слишком ревниво относится к моему положению[323]в нашей стране, чтобы сделать все как следует», — ответил Пастернак. Еще в 1927 году Набоков очень резко отозвался о стиле Пастернака. «Его стихи круглые[324], опухолевидные и выпуклые, как будто его муза страдает базедовой болезнью. Он обожает неуклюжие образы, звучные, но буквальные рифмы и грохочущий ритм». К «Доктору Живаго» Набоков отнесся не лучше, не в последнюю очередь потому, что роман Пастернака потеснил его «Лолиту» в списке бестселлеров: «Доктор Живаго» — жалкая вещь[325], неуклюжая, банальная и мелодраматическая, с избитыми положениями, сладострастными адвокатами, неправдоподобными девушками, романтическими разбойниками и банальными совпадениями». По мнению Набокова, роман написала возлюбленная Пастернака[326].

Катков расцеловался с Пастернаком[327]и обещал, что «Доктора Живаго» хорошо переведут на английский. В качестве переводчика он выбрал своего протеже Макса Хейуорда, научного сотрудника оксфордского колледжа Сент-Энтони, одаренного лингвиста, который прославился тем, что выучил венгерский язык за шесть недель[328]. Русские, знавшие Хейуорда, не сомневались в том, что он носитель языка или, по крайней мере, сын эмигрантов. Но он не был ни тем ни другим. Хейуорд родился в Лондоне в семье механика и потому иногда называл себя кокни. Дабы ускорить процесс, к Хейуорду присоединилась Маня Харари, соосновательница небольшого издательства «Харвилл пресс», отделения лондонского издательства «Коллинз». Дочь эмигрантов, происходившая из богатой санкт-петербургской семьи, Харари с родителями переехала в Англию в годы Первой мировой войны. Они поделили роман и сверяли перевод. Руководил процессом Катков; он «вычитывал рукопись в поисках ошибок[329]и нюансов».

В 1958 году роман станет причиной ссоры Каткова и Берлина. Берлин по-прежнему беспокоился за безопасность Пастернака; ему не хотелось торопить события. «Все это пустое, — говорил Берлин. — Роман интересный, но напечатают его сейчас или через пятнадцать лет, не имеет значения». Катков придерживался совершенно иных взглядов. Он выступал за то, чтобы роман вышел как можно скорее, и позже утверждал, что, поскольку Пастернак «очевидно желал стать мучеником»[330], его «необходимо принести в жертву «делу». «Делом» он называл холодную войну против Советского Союза.

Однако вначале Фельтринелли должен был помочь «Доктору Живаго» увидеть мир, и для этого ему пришлось выдержать бой со своими товарищами — русскими и итальянскими.