Дело Живаго. Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу - Петра Куве

«Те, кто тебя знают, никогда не поверят, что ты способна на воровство, на убийство и тому подобное, — писала она. — Если ходит какая-то клевета, ничего не говори… И я просто сохраняла спокойствие». Тем не менее обвинение повлияло на отношение к Ивинской некоторых ближайших друзей Пастернака. А некоторые даже поверили, что Ивинская, которую и так считали хищницей и манипуляторшей, способна на любое предательство, в том числе на предательство самого Пастернака.

Существуют доказательства того, что она не всегда хранила ему верность. Варлам Шаламов, писатель, прошедший лагеря, и один из наиболее пылких поклонников Пастернака, в 1956 году написал Ивинской несколько страстных писем; судя по всему, он верил в то, что для них возможно совместное будущее. Шаламову, проведшему в лагерях 16 лет и освобожденному в 1953 году, запрещено было жить в Москве. Очевидно, он не знал об отношениях Ивинской с Пастернаком. Позже он называл тот эпизод своей жизни «болезненной нравственной травмой»[266].

«Для госпожи Ивинской Пастернак был предметом самой циничной торговли, продажи, что, разумеется, Пастернаку было известно, — писал Шаламов Н. Я. Мандельштам. — Я не виню Ивинскую. Пастернак был ее ставкой[267], и она ставку использовала, как могла. В самых низких своих интересах».

Смерть Сталина привела к некоторому ослаблению идеологической смирительной рубашки, душившей художников, и породила надежды на некоторую свободу творчества. В 1955 году главный редактор «Нового мира» Александр Твардовский написал стихотворение «Немного надобно труда…», касавшееся печального состояния творчества[268]:

Стихи как будто и стихи,

Да правды ни словечка…

Но совесть, та исподтишка

Тебе подскажет вскоре:

Не хуже — честь невелика,

Не лучше — вот что горе.

В октябрьском номере «Знамени» напечатали статью Ильи Эренбурга «О работе писателя», в которой он объявлял, что «писатель — не машина[269], механически записывающая события». Он пишет, «чтобы сказать людям о своих личных чувствах, потому что он «заболел» своей книгой». Появились призывы к «искренности в литературе». Переговариваясь через забор с Чуковским, Пастернак объявил: «Начинается новая эпоха[270]: меня хотят печатать!» В начале 1954 года «Гамлета» в переводе Пастернака поставили в Театре Пушкина в Ленинграде. В апреле в «Знамени» вышло десять стихотворений, которые должны были появиться в конце «Доктора Живаго» — первое после войны издание стихов Пастернака. И хотя «религиозных» стихов в журнале, конечно, не напечатали, Пастернаку позволили написать вступление, в котором он описывал «Доктора Живаго»: «Предчувствуется, что роман[271]будет закончен к лету. Он охватывает период с 1903 по 1929 г., с эпилогом, относящимся к Великой Отечественной войне. Герой, Юрий Андреевич Живаго, врач, мыслитель, искатель истины с творческим и художественным складом ума, умирает в 1929 г. После его смерти остаются его блокноты и, среди других бумаг, написанных в юности, стихи в законченном виде, часть которых представлена здесь и которые, собранные вместе, образуют последнюю, заключительную главу романа».

Пастернак испытывал душевный подъем: «Слова «Доктор Живаго» появились на современной странице — как страшное пятно!» Он писал двоюродной сестре, что ему «надо и хочется кончить роман, а до его окончания я — человек фантастически, маниакально несвободный»[272]. Ревнителей идеологической стойкости перемены потрясли, однако отступать они не собирались. Когда начала появляться новая, тревожащая проза и поэзия, Сурков со страниц «Правды» предупреждал о вреде подобных экспериментов и учил писателей их долгу. «Партия всегда напоминала[273]советским писателям, что сила литературы лежит в близости к жизни народа, от которой она не может быть отделена… Мы боролись против подчинения литературы чуждым влияниям или влияниям, которые больше не наши — против буржуазного национализма, против великодержавного шовинизма, против антипатриотической деятельности космополитов». Через месяц еще один критик-консерватор назвал стихотворение Пастернака «Свадьба» примером этой всепроникающей и ложной искренности. Другие продолжали вести себя так, как будто Пастернака можно не брать в расчет. Борис Полевой, глава иностранного отдела Союза писателей СССР, во время поездки в Нью-Йорк сказал, что он никогда не слышал ни о каком романе Пастернака. А сопровождавший его журналист добавил, что Пастернак не может закончить роман, потому что «разбогател и обленился»[274]на переводах.

Почти всю зиму 1954 года Пастернак провел в Переделкине; он интенсивно работал над последними главами романа. Окна его кабинета выходили в сад. За широким лугом стояла маленькая церковь, куда поэт иногда заходил. В комнате, где он писал, стояли раскладушка, платяной шкаф, письменный стол и бюро, за которым можно было писать стоя, и узкая, потемневшая полка, на которой среди небольшого собрания книг стояли большой русско-английский словарь и Библия на русском языке. «…Я не храню фамильных драгоценностей[275], архивов, каких-либо коллекций, в том числе книг и мебели. Я не храню письма и черновики рукописей. Ничто не навалено в моей комнате. Моя жизнь напоминает студенческую». Он любил распорядок. Рано вставал, умывался на улице у колонки, даже зимой, в холода, когда от его лица и груди шел пар. Когда он был моложе, он регулярно купался в реке; он окунался с головой даже весной, едва сходил лед. Каждый день он ходил на долгую, быструю прогулку и всегда брал конфеты, которыми оделял всех встречных детей. Пастернак писал в кабинете на втором этаже, и Зинаида Николаевна охраняла его покой, отказывая посетителям, которые могли его потревожить. Особенно бдительной она была в ту зиму, после того как узнала, что ее муж возобновил отношения с Ивинской. Ахматова, видевшая тогда Пастернака, говорила, что он «полуболен, полуарестован»[276], и заметила, что «Зина очень груба с ним». Один гость вспоминал ее губы, «поджатые, как лук[277]обиженного Купидона». Самого Пастернака иногда раздражало то, что приходилось отвлекаться, — он спешил закончить «Живаго». Он нехотя переводил речь немецкого поэта Бертольта Брехта, который приехал в Москву для получения Сталинской премии, но, когда Союз писателей предложил ему перевести некоторые стихи Брехта, он откровенно возмутился: «Брехт наверняка понимает[278], что занятия переводами — позор. Я занят важной работой, время для которой еще не пришло, — в отличие от старого мусора Брехта». Он отказался ехать в Москву и принимать немецкого гостя.