Принципы ведения войны - Карл фон Клаузевиц

Стремительный и мощный переход в наступление является самым блестящим моментом обороны. Кто с самого начала не включает этот момент в понятие обороны, тот никогда не поймет ее превосходства. Он всегда будет думать только о том, что можно приобрести или насколько можно ослабить неприятеля посредством наступления, но ведь результат зависит не от того, как завязан узел, а от того, как он будет развязан. Если под термином «наступление» мы будем всегда понимать только внезапное нападение и, следовательно, под термином «оборона» — только разброд и смятение, это будет глупое смешение понятий.

Конечно, завоеватель принимает решение начать войну раньше, чем обороняющийся, и, если он сумеет сохранить в секрете свои приготовления, он может застать обороняющегося врасплох; но это несвойственно самой войне, потому что так не должно быть. Война фактически существует больше для обороняющегося, чем для завоевателя, потому что лишь вторжение взывает к сопротивлению, и только пока существует сопротивление, существует война. Завоеватель всегда «миролюбив» (как говаривал о себе Наполеон); ему бы хотелось войти в наше государство, не встретив сопротивления; чтобы помешать этому, мы должны хотеть войны и поэтому готовиться к ней. Именно слабый или тот, кто должен обороняться, всегда должен быть вооружен, чтобы не быть застигнутым врасплох.

Появление на театре военных действий одной стороны быстрее, чем другой, в большинстве случаев зависит от причин, никак не связанных с наступательными или оборонительными намерениями. Если нападение сулит значительные выгоды, тот, кто будет готов раньше, начнет наступление именно по причине своей готовности; а тот, кто запоздал со своими приготовлениями, сможет только в некоторой мере предотвратить грозящий ему ущерб преимуществами обороны.

Если мы представим себе оборону такой, какой она должна быть, мы должны предполагать, что она имеет в готовности все средства: боеспособную армию, привычную к войне, полководца, ждущего противника не с чувством растерянности и страха, а хладнокровно, по свободному выбору, крепости, не боящиеся осады, и, наконец, преданный народ, боящийся противника не больше, чем противник боится его. С такими атрибутами оборона будет играть не такую жалкую роль по сравнению с наступлением, а последнее не покажется такой легкой и уверенной формой ведения войны, как в достойных жалости представлениях тех, кто связывает с наступлением мужество, силу воли и энергию, а с обороной только беспомощность и апатию.

Если в военной истории мы реже находим примеры крупных побед, являющихся результатом оборонительной битвы, чем в случае битвы наступательной, это ничуть не противоречит нашему утверждению, будто одно так же способно принести победу, как и другое. Истинная причина заключается в существенном различии условий, в которых находятся обороняющийся и наступающий. Армия, держащая оборону, является слабейшей из двух не только в численности вооруженных сил, но и во всех условиях обстановки. Она в большинстве случаев не имеет или думает, что не имеет возможности довершить победу великими результатами, и довольствуется лишь тем, что отражает опасность и спасает честь своего оружия. То, что обороняющийся может быть иногда действительно связан меньшей численностью своих войск и обстановкой, мы не обсуждаем. Однако часто то, что являлось результатом необходимости, принималось за следствие той роли, которую приходится играть обороняющемуся; таким образом, как ни абсурдно, но преобладающей стала точка зрения, будто оборонительные битвы на самом деле заключаются в отражении ударов неприятеля, а не в его уничтожении. Мы считаем это ошибочным предубеждением, смешением формы с самим делом и утверждаем, что в той форме войны, которую мы называем обороной, победа не только более вероятна, но может достичь того же величия и эффективности, как и при наступлении. Это относится не только к суммарному результату всех боев, из которых состоит кампания, но и к результату любого частного боя, если хватает необходимых сил и энергии.