КГБ и власть. Пятое управление: политическая контрразведка - Эдуард Макаревич

Однако праздничный вечер был безнадежно испорчен, разошлись довольно рано, так и не примирившись. Я видел во время этого спора, что Щупкин на моей стороне, хотя за все время он не проронил ни слова.

У меня с Борисом и раньше было несколько стычек, после того как он на собраниях яростно клеймил врагов народа. Когда его назначили начальником управления вместо Карцева, никто не удивился, но никто и не бросился к нему с поздравлениями.

Через несколько дней у меня среди ночи раздался телефонный звонок. Мы с Ольгой вскочили почти одновременно.

— Не подходи! — Она схватила меня за руку. — Это за тобой!

Телефон надрывался. Я отстранил жену, поднял трубку и услышал истерические рыдания. Я узнал голос Любочки, мгновенно все понял, пробормотал какие-то слова утешения и сказал, что сейчас приду к ней.

— Это очень опасно, Сережа, — сказала Ольга. — Входная дверь заперта, и тебе придется разбудить обоих лифтеров — и в нашем, и в соседнем подъезде. Они же донесут!

— Я пройду через верх.

Мы с Борисом жили в одном ведомственном доме, только в разных подъездах. На девятом этаже по всей длине дома шел пожарный коридор, пересекавший лестничные площадки, так что по нему можно было перейти из одного подъезда в другой, не выходя на улицу.

Я тихонько вышел, неслышно поднялся на девятый этаж и наконец добрался до Бориной квартиры на седьмом. Там все было перевернуто: по столу разбросаны книги, одежда, настежь распахнуты шкафы, выдвинуты и опустошены ящики письменного стола. Любочка, которая почему-то сидела на чемодане, бросилась ко мне, заливаясь слезами.

В нашем наркомате никто никогда не спрашивал, за что арестовали того или другого сотрудника и что с ним стало. На очередном партийном собрании секретарь парткома объявлял: такой-то изобличен и арестован как враг народа — вот и все. Это воспринималось как бесспорная истина, никто не смел даже выразить свое сомнение. Правда, когда исключали из партии Карцева, кто-то в зале еле слышно произнес: «Просто не верится…» Однако в президиуме этот негромкий возглас услышали. Что тут началось! На человека обрушились обвинения — якобы он пытается оправдать изменника Родины.

Я никак не мог примириться с мыслью, что Борис — враг народа, я же знал буквально каждый час, каждый день его жизни с институтских времен и хорошо помнил его пламенные речи на собраниях, когда он клеймил предателей Родины. Неужели все это была лишь искусная игра? Невозможно! Да и к деньгам Борис был равнодушен, так что трудно было заподозрить его в том, что он пошел на преступление из корыстных побуждений. Одним словом, накануне собрания, где Бориса должны были исключать из партии, в голове у меня был полнейший сумбур. Надо было выступить в его защиту, но какие я могу привести доказательства…

На собрании один за другим поднимались на трибуну коммунисты, они каялись, что не сумели вовремя разоблачить предателя Родины, и призывали усилить бдительность.

И вот на трибуне появился Щупкин.

— Меня ничуть не удивляет, товарищи, — сказал он, — что разоблачен наконец этот негодяй с весьма симптоматичной фамилией Пивоваров, которую он, по всей видимости, унаследовал от своих предков.

— У его предков была другая фамилия! — выкрикнул я из зала.

— Так он еще и изменил свою фамилию! — воскликнул Щупкин. — Тем хуже. Значит, были у него основания скрываться под чужой фамилией. Хотелось бы знать, почему вы молчите, Сергей Антонович! Ведь вы дружите с Пивоваровым с давних пор, очевидно, вы решили отмолчаться и тем самым уйти от ответственности? Я думаю, что мы должны здесь поставить вопрос о потере бдительности. Что же касается Пивоварова, то я предлагаю исключить его из партии.

В гнетущей тишине Щупкин спустился в зал. Чувствуя на себе десятки взглядов, я поднялся и направился к трибуне.

— Мне нечего сказать в свое оправдание, товарищи, — сказал я. — Я действительно был близким другом Пивоварова и за все годы, начиная от студенческих лет, не заметил за ним ничего предосудительного. Я вовсе не пытаюсь оправдать Пивоварова, приходится признать, что я не смог увидеть и разоблачить врага…

Как же нелегко мне было произнести эти слова! В ту минуту я был омерзителен самому себе! Я не искал оправданий, просто понимал, что защищать Борю бесполезно. Но, по сути, это было предательство. Я предавал друга, в измену которого абсолютно не верил.

— Да, я не смог распознать предательство, — продолжал я, — а вот товарищ Щупкин, оказывается, за версту почуял его антисоветское нутро и, однако, смолчал. Почему? Выходит, он покрывал врага!

Под одобрительные крики собравшихся я предложил привлечь Щупкина к ответственности. Решение об исключении из партии Пивоварова приняли единогласно. Я скрепя сердце тоже поднял руку. А в конце собрания создали комиссию для рассмотрения моего персонального дела, в которую вошел и Щупкин.

Ольга обычно была в курсе моих дел. Едва заслышав шум лифта, она выбежала навстречу. Пришлось рассказать ей все. Ни она, ни я не верили в предательство друга. Неожиданно у меня мелькнула мысль: а не связано ли все это с поездками за границу с профессором Фреем, которого арестовали два года назад?

В эти же дни произошло еще одно событие: я получил письмо от отца из Конотопа. Он писал, что арестован брат матери Бодюля — ударник нашего паровозного депо.

Ольга работала синхронным переводчиком, страшно уставала за день. Да и я тоже. Вечером мы добирались до дома, и начиналась мука: вздрагивали от каждого телефонного звонка, от каждого шороха. А уж если кто-нибудь звонил в дверь, прямо каменели от страха. К счастью, звонки теперь раздавались редко, люди перестали ходить друг к другу, избегали лишних разговоров.

Однажды новый начальник управления послал меня в Наркоминдел проконсультировать проект какого-то договора. За мной заехал обаятельный молодой человек в прекрасно сшитом костюме, и, когда мы уже сидели в машине, он с улыбкой повернулся ко мне.

— Не удивляйтесь, с вами хочет познакомиться наше руководство. — Он показал удостоверение сотрудника НКВД.

— Надо бы жену предупредить, может, какие-то вещи взять…

Мой спутник рассмеялся.

— Какие вещи? Я же сказал: всего лишь короткая получасовая беседа.

Мы подъехали. Молодой человек вышел первым, я за ним. Знаменитая Лубянка. Огромный корпус высится над всеми окружающими домами; с одной стороны он смотрит на площадь Дзержинского, три другие выходят в соседние улицы и переулок.

Мы направились к массивной двери с витыми латунными ручками и сверкающей золотом надписью: «4-й подъезд». Поднялись в лифте, прошагали по широкому коридору и вошли в приемную, где за столом сидел старший лейтенант.

— Проходите.

Через боковую дверь вошли в кабинет. Навстречу нам из-за стола поднялся приветливо улыбающийся подполковник.

— Мы тезки с вашим отцом, меня зовут Антон Андреевич.