Жестокий век - Исай Калашников

– Не только врагов, но и тех, – показал рукой на укрепленный холм, – посрамят наши храбрые воины.

Волынцы, увлекаемые своим молодым князем, все глубже вклинивались в строй врагов. Если бы им добавить свежих сил, они бы рассекли монгольское войско надвое…

Левее половцев за невысоким холмом взметнулась серая пыль, будто поднятая степным бегунцом-вихрем.

– Смотри, князь! – закричали дружинники.

Пыль перевалила через холм. Отрываясь от нее, легкая монгольская конница устремилась на половцев, ударила в бок их порядков. Мстислав Удатный выругался.

– Скачите к Мстиславу Романовичу!

Два дружинника бросились к укреплению киян. Захарий поскакал за ними.

Стоять без дела он уже не мог, почуяв, что в битве наметился перелом, опасный для русской рати. Безотчетно он ждал этого с самого начала сражения. Уж если монголы вступили в сражение, будут драться до победы или полного изнеможения. Уполовиненными силами их одолеть непросто.

Князь Мстислав Романович сидел на своем стульчике в окружении княжичей, бояр и воевод, заслоняясь от солнца ладонью, смотрел на битву.

Дружинники князя Удатного и Захарий соскочили с коней.

– Князь, подмога нужна!

– Кому это моя подмога понадобилась?

– Князь Удатный просит.

– А он спрашивал у меня, затевать брань или обождать? Не спрашивал. Вот и пусть…

Захарий своим ушам не поверил. Уже видно было, что монголы стеснили половцев, смяли их боевые порядки. Не устоят они – не удержатся и волынские, галицкие полки. Но еще не все пропало. Тысячи киян стоят на холме, тысячи черниговцев – внизу… Неужели же они так и не сдвинутся с места?

Встав перед Мстиславом Романовичем на колени, Захарий почти закричал:

– Князь, вглядись, наших побивают!

– Кое-кого побить и надо. Поумнее будут. Вдругорядь не высунутся.

Шум битвы подстегивал Захария:

– Князь, кровь наших братьев льется! Грех на душу берешь!

Лицо Мстислава Романовича побагровело.

– Изыди, сатана!

– Ты не знаешь, что за войско перед тобой…

– От привязливый! Выпорите его.

Захария отволокли в сторону, резанули несколько раз плетью по спине.

Не больно. Прежде, в Хорезме, был бит куда более жестоко. Но там били чужие. А тут свои, русские братья… Захарий едва сдержал слезы. Горькой, невыносимой была обида. Он лежал ничком на траве. Трудно было поднять голову и посмотреть людям в глаза.

На холме зашумели. Захарий поднялся. То, чего он опасался, случилось.

Половцы не выдержали натиска, стали отступать. Монголы усилили нажим. И половцы побежали. Они уходили, обтекая холм, накатываясь на стан Мстислава Святославича. Черниговцы попытались их остановить, но были смяты.

Обезумевшая от страха толпа половцев захлестнула стан. Закипело человеческое коловращение. И уже не одни половцы, но и черниговцы хлынули через реку. Следом с победными криками мчались монголы.

Волынские и галицкие полки попятились, огрызаясь, стали уходить за Калку.

Спешенные монгольские воины, прикрываясь щитами, полезли на холм.

Князь Мстислав Романович удивленно воскликнул:

– Что же это такое делается? – Истово перекрестился. – Помоги, господи, одолеть врага окаянного!

Нападающих было не много. Лучники отогнали их стрелами. Но у подножья холма скапливались свежие силы. Как только облягут укрепление – конец.

Монголов не держали крепостные стены, городьба из кольев и подавно не удержит. По зловредной воле своего князя кияне сами для себя сделали ловушку. Понял это не один Захарий. Смельчаки садились на коней, скакали вниз, стремясь прорваться к волынским и галицким полкам. Внизу, на правом, равнинном берегу Калки, общего сражения уже не было, русские и монголы рассыпались по всему полю, завязывались скоротечные схватки…

Захарий вскочил на коня, протиснулся в узкий проход среди белеющих остриями кольев, помчался вниз. Суждено – уйдет вместе со всеми, не суждено – падет в борьбе. Все лучше, чем быть зарезанным, как барану. Конь разогнался под гору, бросился в реку, расхлестнул брюхом воду, взмученную тысячами копыт, всхрапывая, вынес Захария на правый берег. Воинов, покинувших укрепление, было сотни полторы, от силы – две. С отчаянием обреченных они ударили в затылок монголам, и те расступились, словно бы давая дорогу, но тут же начали сжимать со всех сторон. Над головой засвистели стрелы. Захарий припал к гриве коня. Заходящее солнце висело над степью красным пылающим шаром, и Захарий успел подивиться: день заканчивается, а казалось, что сражение длится час-другой… Больше он уже ни о чем не думал. Зазвенели мечи и сабли, затрещали, ломаясь, копья. Он вертелся в седле, отражая и нанося удары. И не видел, что все меньше и меньше остается в живых русских воинов. Убитые, русские и монголы, устилали землю…

Резкий, разрывающий бок толчок выбил его из седла. Падая, он хотел схватиться за гриву коня, ему показалось, что схватился, но удержаться не мог – клочок гривы остался в руке. Однако это была не грива, а жесткая степная трава. Он лежал на земле, и перед лицом мелькали лохматые ноги монгольских лошадей; они мелькали все быстрее, быстрее, пока не слились в черноту, поглотившую его.

Но это был не конец. Ночью он очнулся. Над степью висела луна, ее неживой свет серебрил метелки ковыля, взблескивал на доспехах павших. Весь бок задеревенел, стал чужим, в голове шумело и звенело. Но сквозь эти звуки в себе самом он услышал: недалеко от него стонал человек. Попробовал встать – не смог. Превозмогая боль и слабость, пополз на стон. Полз, перелезая через тела убитых. Лицо одного из монгольских воинов показалось ему знакомым. Неужели Судуй? Но его тут быть не должно. Просто похожий…

Пополз дальше, но что-то заставило его возвратиться. Замутненное сознание мешало разглядеть воина. Он полежал, набираясь сил, потом приподнялся на руках. Шлем скатился с головы воина, тускло поблескивал в траве. Воин лежал на боку, прижав обе руки к груди, рот был приоткрыт. Воин, кажется, хотел набрать в себя воздуха, но сил вздохнуть уже не хватило. Захарий смотрел в бледное, искаженное мукой лицо и не хотел верить, что это Судуй. Пошарил на его шее, рука вытянула куколку на шелковом шнуре. Образ духа-хранителя, что ли. Эту куколку, он вспомнил, на шею Судуя надела его мать. Такую же она хотела надеть и Захарию, но он отказался… Не увидят больше мать и отец своего сына. Осиротели твои дети, друг. Овдовела жена…

Стона, заставившего Захария ползти, больше не было слышно. Шлемом прикрыл лицо Судуя. Жаль было друга, его детей, самого себя, Федю и Анну… Хотелось лежать тут, плакать и ждать конца, но не дал себе послабления, поднялся, шатаясь, спотыкаясь, со стиснутыми зубами пошел среди павших. К живым.