Жестокий век - Исай Калашников

На нем не было ни шлема, ни панциря, ни оружия. На мягком шелковом поясе висел только нож. Ная что-то тихо сказал. Человек повернулся. Из-под снежно-белой, отороченной голубым шнуром войлочной шапочки, надвинутой на короткие брови, глянули серо-зеленые глаза, суровые, чем-то недовольные.

Понемногу недовольство растаяло, короткие, цвета меди усы слегка дрогнули.

Хан улыбнулся.

– Поздновато образумился, Тайр-Усун. Наверно, мои багатуры тебя прижали, ты и прибежал кланяться…

Ная, как видно, считал, что Тайр-Усун везет свою дочь по уговору, и теперь, увидев свою промашку, сердито толкнул ногой в его гутул. Хан Тэмуджин заметил это движение, глаза опять посуровели, слабая улыбка угасла.

– Хан, меня никто не прижимал. Я был на пути к тебе, когда встретил твоих храбрых воинов. Я вез тебе единственную драгоценность – свою дочь.

– Сколько же дней нужно было добираться до меня? – раздраженно перебил хан. – Ненавижу вертлявость и двоедушие!

– Хан, мы три дня пробыли у твоего нойона…

– Во-от что… – зловеще протянул хан. – Это ты, Ная, задержал? Тебе приглянулась его дочь. Тебе захотелось полакомиться прежде своего хана? И ты, ничтожный, осмеливаешься совать мне обглоданную кость!

Ная побледнел.

– Великий хан…

Неожиданно засмеялась Хулан, зло, весело, не сдерживаясь. «Она с ума сошла!» – испуганно подумал Тайр-Усун.

Хан впервые взглянул на Хулан, недоуменно приподнял правую бровь.

Хулан, еще смеясь, сказала:

– У великого хана так много жен и наложниц, что он уже не надеется отличить девушку от женщины.

– С чего взяла? – озадаченно спросил хан.

– А с того, что, не сломав кость, как узнаешь, есть ли в ней мозг?

– О, да ты зубастая, веселая меркитка! – изумился хан, засмеялся. – Не сомневайся во мне, смелая хатун. У меня много женщин, но такой, как ты, нет. Останешься у меня. А ты, – хан повернулся к Тайр-Усуну, подумал, – а ты веди своих людей сюда. Вместе со мною пойдешь в мои кочевья.

Не знал Тайр-Усун, радоваться ему или горевать. И он, и его люди будут живы. Но им никогда не вырваться на волю, если он согласится пристать к войску хана. Выходит, он предал всех: дочь, Тохто-беки, своих людей…

– Великий хан, я не могу последовать за тобой. У нас мало коней и волов, нам не угнаться за твоим быстроногим войском.

– Скажи, Ная, это так?

– Так, хан Тэмуджин. Они довоевались…

Хан помолчал, искоса посматривая на Тайр-Усуна, подозвал Джэлмэ и Боорчу.

– Разведите его людей на сотни. Сотников поставьте над ними наших. И пусть идут с обозом.

Так лишился Тайр-Усун своего владения. Не он – горластые, бойкие сотники хана правили его народом. Нойон лежал на тряской телеге, и сердце кровоточило от боли. Никакое хитроумие не помогло. Недаром говорят, что Тэмуджин не человек – мангус, сосущий людскую кровь. Оттого и рыжий…

Дочь свою видел только издали. Скакала рядом с Тэмуджином на своем коне. Седло оковано серебром, чепрак украшен узорным шитьем и пышными шелковыми кистями. Выпуклые – его – глаза ничего не замечают.

Повелительница! Поговорить с ней больше не пришлось. Хан ушел с войском вперед, оставив при обозе малочисленную стражу.

И у Тайр-Усуна родилась дерзкая мысль: подговорить своих воинов, вырезать стражу, захватить все ценное и уйти. Воинов не нужно было уговаривать. У них глаза загорелись, когда поняли, сколько разного добра попадет в руки.

В условленный день все, кто мог, стянулись в середине обоза. Под утро, когда сон очень крепок, Тайр-Усун подал сигнал. Оглоблями, железными треногами-таганами, палками – кто чем сумел запастись – его воины стали молча избивать стражников и сотников Тэмуджина. И уже одолели было, но шум драки был услышан, с того и другого конца обоза повалили конюшие, тележники, пастухи, стиснули меркитов со всех сторон, начали рубить топорами, колоть копьями… Тайр-Усун был ранен в самом начале, а тут еще добавили – пырнули в бок ножом. В глазах потемнело. Упал. По нему топтались свои и чужие, но он этого уже не слышал, не чувствовал.