Жестокий век - Исай Калашников

А по базару поползли слухи, что владениям шаха Мухаммеда скоро придется пережить ужас нашествия войска, неудержимого, неостановимого, как горный поток. Напуганные люди приходили посмотреть на монголов – что за грозные воины? Через караванщиков-мусульман они разговаривали с монголами, и те не рассеивали страхов, напротив, поддерживали: да, непобедимый Чингисхан повернулся спиной к разгромленному им Китаю и обратил свой взор в эту сторону. И тот, на кого пал его взгляд, должен покориться или погибнуть. Такова воля неба.

Неприветливость отрарцев перерастала в открытую вражду.

У Захария были свои заботы. Письмо хаджибу Данишменду все еще не было вручено. Сначала хаджиба не было в Отраре, он куда-то уезжал. Потом, как Захарий ни ловчился, подойти к нему незаметно не мог. А время уходило.

Через несколько дней караван должен был отправиться в обратную дорогу.

Возвращаясь вечером вместе с караванщиками на постоялый двор, Захарий напяливал на свою голову чалму, тайком перелезал через глинобитную ограду двора и шел разыскивать Данишменда. Один раз ему все-таки повезло.

Уследил, как хаджиб въехал в ворота большого двора. Его дом? Узнать это было уже проще. Захарий постучал в ворота. Они приоткрылись, из-за полотна высунулась голова молодого слуги.

– Скажи, достойный, это дом Исмаил-бая?

– Ходят тут… – проворчал слуга. – Это дом Данишменд-хаджиба!

Ворота захлопнулись.

Захарий пожалел, что не взял с собой письмо. Держать его при себе опасался, прятал на постоялом дворе. Ну, да делать нечего, надо сходить…

Стоял поздний осенний вечер. Улицы Отрара были пусты, по ним метался холодный ветер. В звездное небо вонзились острые минареты, полная луна обливала их серебряным светом. Захарий приближался к постоялому двору, когда за спиной услышал стук копыт. Прижался к стене. Воины (в лунном свете поблескивали шлемы и наконечники копий), человек около пятидесяти, шагом проехали мимо.

– Не торопитесь, – сказал один из них. – Надо подождать других. Не спугнуть бы.

– Боишься?

– Их четыреста пятьдесят человек. Если храбры так же, как болтливы…

Всадники скрылись за углом. Захарий побежал по переулку к постоялому двору, разыскал Судуя, разбудил.

– Вставай! Что-то неладное… Что-то замыслили… – Он спохватился, что говорит по-русски, махнул рукой. – Ах, черт! Пойду я послежу за этими людьми. Разбуди своих! Разбуди.

Судуй мало что понял из его торопливых слов, но встревоженность Захария передалась и ему. Растолкал старшего караванщика и побежал следом за Захарием. Они снова перелезли через стену и сразу же услышали грозный окрик:

– Стойте!

Захарий и Судуй бросились бежать по переулку. За ними кинулись конные, над головой пропели стрелы. Но не напрасно Захарий не единожды ходил тут. Между двумя оградами была узкая щель. За ней следующий переулок. Они оторвались от погони…

Ночь всполошили крики людей, треск ломаемого дерева, звон оружия. На постоялом дворе происходило что-то недоброе. Захарий и Судуй кружным путем перебрались в улицу, ведущую к воротам двора. Они были распахнуты. Воины размахивали факелами. Из глубины двора выталкивали полуодетых, связанных караванщиков.

– Энэ юу вэ? Энэ юу вэ?51

– Тише, Судуй! Откуда же я знаю, что это такое!

Караванщиков вытолкали из двора, куда-то увели, угрожающе наставив копья. И все смолкло. Раззявленной пастью чернели ворота. Холодно поблескивали минареты. Что делать? Возвращаться на постоялый двор нельзя.

Надо бежать. Но ворота города откроют только утром. К тому времени, недосчитавшись, их начнут разыскивать. В городе укрыться негде. Разве у хаджиба? Но примет ли он без письма? Примет или не примет – гадать нечего.

Надо идти к нему.

Слуга сначала не хотел беспокоить до утра своего господина. Захарий поднес к его носу кулак. Это помогло. Их провели в комнату, застланную потертым ковром. Хаджиб вышел, держа в руках подсвечник с тремя оплывшими свечами. Строго оглядел и, кажется, понял, кто они такие.

– От Махмуда?

– Да. Мне велено было передать письмо…

Когда Захарий рассказал, что случилось на постоялом дворе, хаджиб поставил подсвечник на пол, беспокойно прошелся по комнате.

– Не ждал я этого от Гайир-хана…

На другой день хаджиб принес страшную весть. Все караванщики казнены по приказу Гайир-хана. Известно, что двое где-то скрылись. Розыск идет по всему городу. Все товары, все серебро и золото наиб Гайир-хан взял себе.

– Где ты спрятал письмо?

– Оно не в товарах. Письмо не найдут. Я попробую его достать.

– Нет. Оно уже не нужно. Мне здесь оставаться нельзя. Верят мне все меньше и, кажется, готовы отправить вслед за казненным отцом. Надо уходить в степи, к вашему хану. Но прежде я отправлю вас.

Хаджиб заставил их одеться в женское платье. С закутанными в покрывало головами перед закрытием ворот вывез их за город. В тутовой роще снова переоделись, затянули подпруги коней и распрощались. Хаджиб сказал:

– Передайте Махмуду – я буду через несколько дней. И не один. Многие знатные люди последуют за мной.

До первых монгольских караулов ехали ночами. Потом мчались и ночью и днем, загоняя насмерть лошадей. Судуй был неразговорчив. Скорбел о своих товарищах. Сумно было и на душе у Захария.

В орду Чингисхана им не дали ни поесть, ни передохнуть. Хан сразу же потребовал к себе. Шатаясь от усталости, они подошли к ханской юрте.

Кешиктены распахнули резные, с позолотой двери. Захарий с робостью переступил высокий порог. По правую руку у входа стояла широкая скамья, застланная льняной скатертью, на ней серебряные кумганы с кумысом и чаши.

Юрта была затянута златоузорными шелками, складки от дымового отверстия бежали по потолку, как лучи солнца, к стенам, по ним ниспадали к земле. В том месте, где стены и потолок сходились, юрту обтягивал поясок с пышной серебряной бахромой. Посредине юрты горел огонь, за ним в широком, с короткими ножками кресле сидел грузный человек с седеющей бородой: ссутулив сильные плечи, смотрел на них светлыми немигающими глазами. Вот он какой, могучий и грозный владыка монголов… Справа и слева от него на белом толстом войлоке сидели нойоны.

Слушая Судуя, хан не шевельнулся. Но его глаза потемнели, отяжелевшие веки приопустились, пальцы сильных рук один по одному стали сгибаться в кулаки. Сейчас он вскинет руки, глаза метнут холодное пламя. Но ничего такого не произошло. Хан поворотил голову к нойонам, на короткой шее вздулся толстый ремень жил, борода уперлась в отворот халата; смеясь, сказал хрипловато:

– Кто-то хотел сидеть у реки… И как? Сами карасями оказались. Попали на горячие угли. Не я ищу войну, она ищет меня. И так будет всегда, пока мир не покорится одному владетелю. Повелеваю: направьте шаху посла. Пусть он пришлет все отнятое. И пусть отдаст в мои руки Гайир-хана. Я наполню его утробу серебром и золотом.