Маршал Тухачевский. Мозаика разбитого зеркала - Наталия Шило

То есть диверсанты действительно были. О них и писал И. Г. Старинов, которого в 1937 году тоже вызывали в НКВД на предмет «чистосердечных признаний» о подготовке диверсантов и создания тайных складов и баз для свержения советской власти. И предназначались они для действий в тылу противника в случае вторжения его в глубь территории СССР. А во вредителей, которые должны были взрывать мосты и железные дороги в тылу своей армии (возвращаясь к «Плану поражения»), они превратились уже в преломлении кривого зеркала с Лубянки. «Ну а там как следователь перепишет дело: «При аресте вдруг случайно обнаружили мертвое тело…»

Эти показания еще нуждаются в переводе с «лубянского языка».

Точно такое же кривое зеркало представляют собой и так называемые «Показания о возникновении и развитии заговора» от 1 июня 1937 года.

Приведем несколько примеров.

В показаниях М. Н. Тухачевского от 1 июня стержнем проходит тема всеобщего, в том числе М. Н. Тухачевского, недовольства «политикой партии в деревне». Вопрос не в том, что в линии на форсированную коллективизацию и в «наступлении на кулака», если смотреть на них с сегодняшней позиции постзнания, было что критиковать уже потому хотя бы, что они привели в конечном счете к массовому голоду в сельхозпроизводящих районах Украины, Казахстана, на Кубани и на других территориях. И даже не в том, что в конце 1920-х годов «политику партии в деревне» критиковали очень многие24. Вопрос в том, что в 1937 году такая «критика» могла быть опасной25. Без сомнения, все негативные последствия, связанные с форсированной коллективизацией, – рост социальной напряженности, всплеск недовольства и прямого насилия в деревне, до армии доходили и так или иначе должны были находить в ней определенный отклик. Ведь подавляющее большинство красноармейцев, а также младшего и среднего начкомполитсостава были выходцами из деревни и связи с крестьянской средой не порывали. Высший командный состав РККА тоже в значительной степени был уже рабоче-крестьянским по своему составу. Но М. Н. Тухачевский прямого отношения к деревенским делам и к коллективизации не имел ни малейшего. Так что ничего конкретного он добавить не мог. Это не его профиль – колхозное строительство. Так что это очевидная установка следствия – привязывать М. Н. Тухачевского едва ли не к любой существовавшей на территории СССР «группировке», которая к 1937 году могла считаться «антисоветской».

То же касается и «признаний» М. Н. Тухачевского о взаимоотношениях с Военно-политической академией имени Н. Г. Толмачева (ВПАТ), впоследствии переименованной в Военно-политическую академию имени В. И. Ленина, суть которых полностью искажена и извращена до крайности.

В «показаниях» М. Н. Тухачевского от 1 июня 1937 года этот сюжет выглядит следующим образом:

«В 1928 году я был освобожден от должности начальника штаба РККА и назначен командующим войсками ЛВО. Будучи недоволен своим положением и отношением ко мне со стороны руководства армии, я стал искать связей с толмачевцами. Прежде всего я связался с Марголиным во время партийной конференции 20-й стр. дивизии, в которой Марголин был начподивом. Я поддержал его в критике командира дивизии, а затем в разговоре наедине выяснил, что Марголин принадлежит к числу недовольных, что он критикует политику партии в деревне. Я договорился с ним, что мы будем поддерживать связь и будем выявлять не согласных с политикой партии работников. Летом 1928 года во время полевых занятий, зная, что Туровский – командир 11-й стр. дивизии – голосовал за толмачевскую резолюцию, я заговорил с ним на те же темы, что и с Марголиным, встретил согласие и договорился с Туровским о необходимости выявления недовольных людей… На протяжении 1929–1930 годов я принимал участие в военно-научной работе при Толмачевской академии. Во время этой работы, на одном из докладов, в перерыве я разговаривал с преподавателем академии Нижечек, о котором Марголин говорил как о человеке, несогласном с политикой партии и которого следовало бы приблизить. Я начал прощупывать Нижечка, и мы очень скоро начали откровенно обмениваться мнениями о не согласных с политикой партии, особенно в деревне»26.

На этот сюжет обратил внимание, в частности, Н. С. Черушев27, предположив, что «какое-то время Тухачевский был если не сторонником «толмачевской оппозиции», то по меньшей мере занимал нейтральную позицию. Хотя, надо сказать, быть нейтральным в той обстановке было совсем не просто»28. А потом, по версии исследователя, когда в 1937 году следователи требовали от М. Н. Тухачевского показать его связи с оппозицией, он принял решение остановиться на самой, по его мнению, безобидной – «белорусско-толмачевской».

Однако предположение Н. С. Черушева о том, что М. Н. Тухачевский действительно мог быть в 1928 году причастен к так называемой «военной оппозиции», в частности во ВПАТ, представляется нереальным.

Чтобы разобраться в этом вопросе, нужно проверять показания М. Н. Тухачевского по существу.

Действительно, хотя в 1928 году М. Н. Тухачевский был освобожден от должности начальника Штаба РККА формально по собственному желанию, после соответствующего заявления, но фактически ему пришлось уйти. Этот шаг был добровольно-вынужденным.

Еще 31 января 1926 года М. Н. Тухачевский направил К. Е. Ворошилову докладную записку, в которой констатировал невозможность для Штаба должным образом выполнять возложенные на него задачи.

«Штаб РККА работает в таких ненормальных условиях, которые делают невозможной продуктивную работу, а также не позволяют Штабу РККА нести ту ответственность, которая на него возлагается положением. Основными моментами, дезорганизующими работу Штаба, являются: а/ фактическая неподчиненность Штабу РККА Разведупра и б/ проведение военных /оперативно-стратегических и организационных/ мероприятий за восточными границами помимо Штаба РККА, через секретариаты Реввоенсовета»29. Поэтому «Штаб РККА не может вести разработки планов войны, не имея возможности углубиться в разведку возможных противников и изучить их подготовку к войне по первоисточникам. В этих условиях Штаб и в первую очередь его начальник, ведя нашу подготовку к войне, не может отвечать за соответствие ее предстоящим задачам, т.-е. и соотношению сил, и возможным группировкам армий союзных неприятельских государств и т. д.»30. Между тем, отмечал М. Н. Тухачевский, такое положение вещей может повлечь за собой ошибки в оценке противника и, что еще более важно, в составлении собственных планов стратегического развертывания и других мероприятий на случай начала войны, и тогда, в случае возможных неудач в столкновении с противником, «всех собак будут вешать на Штаб РККА, но по существу, при настоящих условиях, он не может нести за это полной ответственности»31.

Поэтому М. Н. Тухачевский потребовал, чтобы в пределах поставленных Штабом РККА задач начальник Разведупра непосредственно подчинялся начальнику Штаба РККА как по вопросам сети агентуры, так и по личному составу.

В случае невозможности такового подчинения М. Н. Тухачевский уже тогда предложил «назначение более авторитетного начальника Штаба РККА, которому сочтено будет возможным подчинить Разведупр»32.