Московские французы в 1812 году. От московского пожара до Березины - Софи Аскиноф

Действительно, как говорил А. Домерг, выслано было 40 человек: 31 француз, шесть немцев (пруссаки, австрийцы, гамбуржцы) и три швейцарца. Среди французов треть составляли учителя (11 человек). За ними шли торговцы (шесть человек), затем артисты и ремесленники (соответственно, четыре и три). Присутствовали и лица других профессий: от издателя и книготорговца до повара101. Это преобладание учителей и, шире, лиц связанных с писательской деятельностью давало российским властям основание оправдывать высылку опасностью, которую представляли собой французы. Своей деятельностью они могли оказать влияние на большое число людей: учеников, читателей и прочих, с кем поддерживали постоянный контакт. Их арест и высылка имели целью помешать данному влиянию, расцениваемому как негативное, и обезопасить русский народ от всяческой революционной заразы. Эта забота сохранялась у власти на протяжении еще многих лет. Речь Ростопчина, произнесенная Волковым при посадке высылаемых на судно, очень показательна: «Французы, – сказал он, возлагая вину за происходящее на них, – ваш император сказал в своей прокламации, оглашенной в Париже: «Французы, вы много раз говорили мне, как сильно меня любите», и вы, дабы убедить своего государя в правдивости этих слов, непрестанно служили ему в нашем суровом климате, где холода соперничают с бедностью. Спокойствие города и ваше спасение настоятельно требуют вашего удаления. Русский народ, такой великий и щедрый, готов перейти к крайностям. Дабы избавить его от пятна и не замарать его историю резней – слабым подобием вашего внутреннего сатанинского бешенства, я высылаю вас. Вы будете жить на берегах Волги, среди народа мирного и верного своим клятвам, который слишком сильно презирает вас, чтобы причинить вам зло. Вы на некоторое время оставите Европу и отправитесь в Азию. Перестаньте быть негодяями и станьте хорошими людьми. Превратитесь в добрых российских граждан из французских; будьте спокойны и покорны или же бойтесь сурового наказания; входите на барку, возвращайтесь и постарайтесь, чтобы она не превратилась в лодку Харона. Прощайте и счастливого пути»102. Московский губернатор в своем обращении явно намекал на Харона, персонажа греческой мифологии, который перевозил души умерших по реке до их последнего пристанища: острова мертвых.

Этими словами, одновременно угрожающими и успокаивающими, Ростопчин подчеркивал свою боязнь спонтанной реакции русского населения против французов. Таким образом, изгнание являлось способом сохранить им жизни, спасти от возможного народного суда Линча, каковой власти не смогли бы предотвратить. По крайней мере, такова официальная речь губернатора. В своем рапорте от 4 сентября, адресованном министру полиции, он проявил гораздо большую агрессивность в отношении иностранцев, даже называя их «последней сволочью»103. В действительности совершенно ясно, что речи московских властей, особенно Ростопчина, нисколько не успокаивали население, совсем наоборот. Отсюда был всего один шаг до утверждения, что он подстрекал расправиться с французами. A. Домерг сделал этот шаг, рассказывая о призывах к насилию, раздававшихся на протяжении уже многих недель. И после этого российские власти лицемерно заявили, будто французы, подвергающиеся наибольшей опасности, должны быть высланы из Москвы в качестве превентивной меры. «Как бы то ни было, – рассказывал в свою очередь шевалье Франсуа-Жозеф д’Изарн-Вильфор, – они должны были поражаться тому, что с ними обходятся как с заговорщиками, и мало гордиться привилегией быть избранными из многочисленной французской колонии в Москве». Кроме того, есть сведения, что некоторые русские воспользовались волной арестов, чтобы донести в полицию о якобы подозрительных иностранцах и таким образом свести личные счеты. Рассказывали, например, что русские аристократы, испытывавшие определенные финансовые трудности, будто бы добились высылки некоторых своих кредиторов. Случай был слишком хорош, чтобы не воспользоваться им для избавления от некоторых долгов! Но если эти не слишком порядочные русские и составляли меньшинство, их поведение все же весьма показательно для понимания настроения москвичей в начале Русской кампании. Население все больше настораживалось по мере продвижения французов.

Такая мера, как высылка, примененная к сорока заложникам, по всей видимости, должна была применяться к любому иностранцу, вне зависимости от его подданства. Так, во всяком случае, говорил A. Домерг. «Три другие барки, пришвартованные возле нашей, – рассказывал он, – как нам сказали, предназначались для других изгнанников; но приближение французов не позволило московскому губернатору продолжить аресты». Так что всего сорок человек, включая Домерга, прослушали речь Ростопчина, сорок человек стали жертвами франко-русской войны, ни продолжительности, ни исхода которой они не могли себе представить. Подавленные постигшей их судьбой и возмущенные в душе, они пока что готовы были отправиться в изгнание. «Эта позорная прокламация буквально убила нас, – продолжает свой рассказ A. Домерг. – Когда чтение завершилось, наступила полнейшая тишина. Потом он попрощался с нами и вернулся на землю, унося наши благословения и оставив нас переполненными признательности, которая никогда не угаснет. Через мгновение с берега был подан сигнал к отплытию, из толпы на него ответило всеобщее «ура». По этому сигналу полицейский офицер, назначенный сопровождать нас, приказал отшвартовать барку, которая, отдавшись течению реки, медленно отошла от берега. Вскоре из-за густой ночной тьмы Москва и ее бесчисленные колокольни растворились во мраке». Для этих людей, ставших невинными жертвами, начиналось долгое и мучительное путешествие…

В тот день остальная французская колония в Москве поняла, что не просто лишилась трех десятков своих членов, но и все ее будущее стало весьма неопределенным. По мнению шевалье д’Изарна, участь изгнанников была даже «менее несчастна, нежели участь их соотечественников, оставшихся в городе». В самое ближайшее время им предстояло психологически и материально приготовиться к худшему. Если одни жители продолжали убегать, то другие оставались ждать вооруженного столкновения, ибо Наполеон находился уже совсем близко. Постепенно налаживалась подготовка к обороне города, и к 28 августа/10 сентября, как рассказывал шевалье д’Изарн, «оставалось лишь защищать город, что было объявлено несколькими днями ранее, подтверждено раздачей с этой целью оружия и общественными порицаниями тех людей, кто покидал Москву без перспективы возвращения.

В соответствии с этими сведениями, твердо решив даже пожертвовать собой в случае необходимости, я ожидал катастрофы и, главное, ради моих кредиторов обязан был до последнего мгновения охранять свой дом, который оставил им в залог погашения долга. […] Печальный опыт научил меня, что бегущий всё теряет; сейчас был не тот случай, когда следовало прислушиваться к страхам или советоваться с собственной щепетильностью; мое место было здесь, и я остался». Действительно, вложив немалые суммы в торговлю сельскохозяйственной продукцией, он уже понес немалые убытки вследствие континентальной блокады. Теперь же, столкнувшись с серьезными финансовыми трудностями, он не хотел потерять то, что у него еще оставалось: дом в Москве. Как и остальные, он с фатализмом ждал неизбежного: прихода наполеоновской армии.