История Венецианской республики - Джон Джулиус Норвич

Город был приговорен к пассивному существованию. Венеция больше не вела войн, не заключала мирных договоров, не осуществляла свои желания. Она просто наблюдала за событиями, не решаясь принимать в них участие, она притворялась, что ее это не интересует… Изолированная от своих братских народов, невозмутимая в своем безразличии, слепая к собственным интересам, равнодушная к оскорблениям, она пожертвовала всем, ради одной-единственной цели: не спровоцировать другие государства и сохранить прочный мир.

Дарю, боевой товарищ Наполеона, который показал себя при отступлении из Москвы, прежде чем стать оплотом Французской академии, сделал некоторое усилие, чтобы скрыть отвращение к столь трусливой стратегии. Можно предположить, что большинство из нас хотели бы получить более подробную картину, а читатели этой книги обнаружат, что в одной главе сокрыт период в 70 лет, что их вряд ли обрадует. Зрелище былого величия всегда навевает некую тоску, и, восхищаясь всеми картинами пейзажистов и описаниями того, что осталось нам от Венеции XVIII века, невозможно закрыть глаза на то, что город, который когда-то являлся бессменным правителем Средиземноморья — «не говоря уже о трех восьмых Римской империи», — теперь не мог контролировать даже вход в собственную лагуну; а люди, которые запомнятся в веках как самые умелые мореплаватели, самые проницательные и отважные искатели приключений, теперь славятся как доблестные крохоборы и интриганы, картежники и сводники.

Политическую историю Венецианской республики после заключения мира в Пожареваце можно последовательно изложить всего на нескольких страницах. Дожи приходили и уходили. Однако их правление в большей степени отличало не то, что они сделали, а то, что они ухитрились не совершить: войны, которых они избежали, альянсы, от которых они уклонились, ответственность, которую они проигнорировали. Поэтому автор вынужден из соображений собственной самозащиты изменить свою тактику: отойти, хотя бы частично, от чисто хронологического подхода в угоду чему-либо более эпизодическому и постараться проанализировать политический и духовный упадок Венеции скорее путем проверки симптомов, нежели последовательного описания развития событий. Он также считает, что имеет право, в отличие от предыдущих глав, уделить сейчас больше внимания внутренней жизни, поскольку с XVIII века для Венеции, равно как и для Швейцарии на протяжении веков, международные отношения едва ли имели большое значение. С другой стороны, он может позволить себе остановиться чуть подробнее на войне, нежели на чистой политике. И если все будет именно так, автор столкнется с любопытным и неожиданным явлением: большую часть века, столь часто критикуемого как века всестороннего упадка, Венеция переживала период необычайного экономического подъема и коммерческого процветания.

И тут он резко себя одернет. Может быть, он просто поспешил со своими суждениями. Насколько это важно — быть великой державой Европы или даже столицей империи? Разве достойна погоня за удовольствиями, которая порождает столько всего прекрасного и никому не вредит, большего порицания, чем погоня за богатством, землями или военной славой, в ходе которой гибнут тысячи людей, опустошаются земли, рушатся города? По сути, разумное правительство и умелая дипломатия немало отдали за эти восемьдесят лет мира. Более того, это был период, когда рядовой горожанин был не менее счастлив или доволен, чем в прежние времена; и даже если экономика не переживала постоянного роста, то, по крайней мере, не было войн, за которые нужно было платить. Когда искусство расцветало. Живопись, например, возродилась от упадка в XVII веке благодаря столь любимой венецианцами игре света и цвета. Город, насчитывавший 160000 тысяч жителей, мог похвастать не менее чем семью полноценными оперными театрами, не говоря уже о драматической сцене, где комедия дель арте постепенно уступила место более утонченным постановкам самого почитаемого драматурга Венеции, Карло Гольдони. В то столетие сотни, а возможно, и тысячи самых образованных жителей Европы каждый год стекались в этот город; не могли же все они заблуждаться.

В день Вознесения, в четверг, 3 мая 1722 года, когда дож Джованни Корнаро вступал на борт «Бучинторо», чтобы совершить ежегодную церемонию обручения с морем, он споткнулся, и шапочка corno слетела с его головы. Это происшествие позабавило публику, а вот сам дож очень огорчился, увидев в этом знак свыше. Джованни Корнаро скончался 12 августа, и похоронили его в семейной часовне в Сан Николо да Толентино. А 24 августа пост дожа занял его преемник, еще один Альвизе Мочениго, третий по счету, кто был удостоен этого великого звания.^[312] Мочениго отличился в Далмации и как солдат, и как дипломат (в должности последнего он провел там два года) участвовал в длительных и запутанных дискуссиях по мелочным вопросам интерпретации, которые были неотъемлемой частью любого мирного соглашения с турками. В день своего вступления на пост дожа он сделал городу прелестный подарок — двух порфирных львов, в честь которых и названа площадь деи Леончини (Piazzetta dei Leoncini), расположенная к востоку от базилики Сан Марко. Эти львы радуют детишек Венеции более двухсот пятидесяти лет.

К этому времени Венеция приобрела тот самый вид, знакомый нам по картинам великих пейзажистов — Антонио Каналя, именуемого Каналетто, его преемника, Франческо Гуардини, его племянника Бернардо Беллотто и их последователей, а также мэтров этого жанра, таких как Петро Лонги и Доменико Тьеполо. Это был век великих путешествий — век, когда, по сути, появилось понятие туризма, когда не только английские дворяне, но и вся европейская аристократия время от времени появлялась во всех прекраснейших и восхитительных городах Италии. Также это был век карнавалов, которые Европа уже давно позабыла, обязательное наличие маски давало анонимность, о какой можно было только мечтать. Теперь Совет десяти, государственные обвинители и тайная полиция не наводили ужас, как это было в минувшем столетии. Одного примера будет достаточно: в 1718 году государственные обвинители держали на службе трех человек; по прошествии полувека эта цифра сократилась до одного. Между тем совершенно свободно устраивались азартные игры, ставки были высоки повсюду; прекраснейшие куртизанки, необычайно элегантные и на любой вкус, были готовы удовлетворить самых взыскательных и требовательных клиентов. А интеллектуалам предлагались книги, картины, скульптуры, которые можно было купить, посещение поражающих воображение церквей и дворцов, музыка и опера, которой Венеция славилась во всем цивилизованном мире.