Кровавый век - Мирослав Попович

Нельсон, известный благодаря «парадоксу Нельсона – Греллинга» в метаматематической теории множеств, развил красивую теорию морали. В этой теории все принципы морали и политики были подчинены основному – принципу защиты достоинства человека. Весь социализм выводился из гуманистического принципа человеческого достоинства: общество должно быть построено таким способом, чтобы ни бедность, ни насилие, ни национальная и другая общность не унижали человеческого достоинства никакого члена общества.

За верой в марксизм как высшего достижения человеческой мысли стояли убеждения, что социализм нашел ту мировую силу, тот класс, ту объективную необходимость, которая пролагает себе путь через историю и к которой нужно сознательно присоединиться. Леонард Нельсон не верил в судьбу. Жизнь, в том числе и большая политика, более близка к игре, где возможны огромные стратегические выигрыши и страшные поражения. Человек может менять ход истории и на счастье, и на горе другим людям.

Это было индивидуалистическое убеждение, и социализм Нельсона имел реально не революционное и классовое, а либеральное и этическое направление. Напряженные поиски кружка Нельсона были направлены не на поиски объективных тенденций мирового развития, а на научное обоснование идеалов, которые могли стать высшими ценностями в политике, морали и праве.

Об этом эпизоде можно было бы не вспоминать – Нельсона и его сторонников исключили из Социал-демократической партии, поскольку они были противниками марксизма и вообще скорее либералами и нелепыми идеалистами; однако именно последователь умершего в 1927 г. Нельсона Айхлер стал тем теоретиком, который уже после войны возглавил работу над новой программой СДПГ, принятой в 1951 г. партийным съездом в Годесберге.

Очень показательны цифры возрастного состава Социал-демократической партии по сравнению с нацистской. В 1931 г. молодежь от 18-ти до 30 лет составляла в Национал-социалистической рабочей партии (НСДАП) 37,6 %, а в СДПГ всего лишь 19,3 % – почти вполовину меньше. Тогда как люди возраста 40–50 лет в нацистской партии составляли 19,6 %, а у социал-демократов – 26,5 %, члены партии старше 50 лет составляли соответственно 14,9 и 26,8 %. Дальше тенденция к омолаживанию нацистов становится еще более выразительной.^[342] В социал-демократии бльшая половина партии – старше 40 лет, у наци – лишь треть. Пополнение во времена Веймарской республики наблюдается преимущественно не в партии, а в профсоюзах. А профсоюзная бюрократия оказалась в критические минуты очень даже склонной к компромиссу с наци.

Митинг коммунистов

В решающие для Германии годы главная партия лево-центристского направления медленно превращалась в партию пенсионеров. Ее время проходило.

Для взаимоотношений социал-демократов с коммунистами характерно то, что они считали друг друга фашистской партией.

В 1923 г. российские коммунисты сделали последнюю попытку разжечь мировую революцию, и в Германии побывали не только Радек и другие коминтерновские политики, но и красные генералы Тухачевский и Примаков. С 1923 г. Коминтерн и немецкие коммунисты определяют социал-демократию как особый отряд фашизма, «социал-фашизм». После поражения авантюрного восстания в Гамбурге руководство Коммунистическая партия Германии (КПГ) заявило, что фашистский генерал Сеект по поручению фашистской буржуазии разгромил буржуазную демократию в Германии. Тогда же председатель Коминтерна Зиновьев сказал: «Не только Сеект, но и Эберт и Носке являют собой разновидности фашизма».^[343] Тезис о социал-демократии как «левом крыле фашизма» исчез из коминтерновских документов в годы бухаринской «оттепели» и был опять возобновлен с 1928–1929 гг. Более того, коммунистическая газета «Роте фане» 12 апреля 1929 г. назвала социал-демократию «тараном фашизма и империализма». Даже после прихода Гитлера к власти, в конце 1933 г., один из лидеров КПГ Фриц Геккерт писал, что СДПГ является «главной опорой капиталистической диктатуры» и разгром ее – первоочередная задача коммунистов.^[344] Эти позиции были пересмотрены Коминтерном лишь в 1935 году.

Карл Радек

Но стоит отметить, что и немецкая социал-демократия в эту эпоху не проводит никакой разницы между коммунизмом и фашизмом. Председатель партии Отто Вельс на берлинском партийном съезде в 1924 г. говорил о наци и коммунистах как о «взаимоувязанных звеньях одной цепи, которые раздирают тело Германии до крови и в конечном итоге задушат ее». Карл Каутский, Артур Криспин и Отто Вельс были представителями именно той тенденции к отождествлению коммунизма и фашизма, которая усилилась после 1929 г. В отличие от коммунистов, социал-демократия считала борьбу с национал-социализмом первоочередной задачей, но исходила из принципиальной тождественности фашизма и коммунизма. При этом, как отмечает современный социал-демократический автор Фауленбах, фашизм понимался как «такая форма государства или движение, которые в противоположность демократии высшую власть в государстве и право на формирование политической воли признают не за всей совокупностью равноправных граждан, а лишь за одним из них или их представительским меньшинством».^[345] С этой точки зрения, действительно, не было никакой разницы между СССР, фашистской Италией или Польшей Пилсудского.