Жестокий век - Исай Калашников

– Отец…

– Ну, что опять?

– Где мы остановимся?

– Не досаждай мне, Сангун.

Забытье, как влажный туман, наплывало на него, покрывало тело липкой испариной. Стук копыт отдалился, заглох.

Его растормошил докучливый Нилха-Сангун. Осторожно, сжимая зубы, выпрямился. Они стояли в редком лесочке. Вершины деревьев дымились в пламени зари, были черны, как обугленные. Внизу, в сумраке, булькала вода.

Кони хватали высокую сырую траву, торопливо жевали, гремя удилами. Кроме сына тут были и нойоны – Хулабри, Арин-тайчжи, Эльхутур и Алтун-Ашух.

– Где воины и нукеры?

– Ночь темна. Мы потеряли друг друга, – сказал Алтун-Ашух, виновато моргая глазами.

Сын нахмурился.

– Они сами хотели потерять нас. Отстали и повернули назад. Я же говорил тебе, отец!

Верно, говорил. Но будь он даже здоров, ничего бы не смог сделать.

Семьи и стада нукеров, воинов остались там. Эрхэ-Хара не враг его людям, он враг ему. Сейчас Эрхэ-Хара силен, а люди льнут к сильным и покидают слабых. Эти не могли покинуть его, слишком близко стояли к нему и не были уверены, что Эрхэ-Хара их простит.

Успокоительно булькала вода в корнях деревьев. Он сполз с седла, лег на траву, ощутил горячим затылком сырую прохладу земли, закрыл глаза.

Нойоны расседлали коней, легли в отдалении. Но заснуть никто не мог.

Беспокойно ворочались, разговаривали. Сначала ругали найманов. Держали предателя Эрхэ-Хара, как заветную стрелу в колчане, и вот вынули на горе людям… Этот разговор был мало интересен, слушал его вполуха.

Боль в голове стала тише. Он лежал расслабленный, неподвижный, боялся даже открыть глаза, чтобы не растревожить ее. Желанная дрема стала заволакивать сознание. Но что-то в разговоре нойонов беспокоило его, что-то новое уловил он в этом разговоре.

– …плохо жили! Со всеми перессорились – с найманами и меркитами, тайчиутами и татарами. Никто не захочет дать прибежища.

По голосу узнал Эльхутура.

– Хе, плохо жили! Ссорились… Возвеличили же хана Тэмуджина, оделили всем, чего он хотел. Когда за нас такой великий владетель и воитель – что найманы со всеми тайчиутами, татарами и меркитами! Тьфу!

Это Арин-тайчжи. Прыщеватое, нездоровое лицо, злые глаза с желтыми белками… Арин-тайчжи всегда чем-нибудь недоволен, всегда кого-нибудь осуждает. Сейчас он, похоже, добирается до него. Неужели никто из них не даст ему подобающего ответа? Ага, говорит Хулабри. Умен, отважен…

– Не то беда, что у нас мало друзей, а то, что недруг Инанча-хан. Было же у него желание примириться с нами. Не сумели. Не хватило ума…

Тоже виновного ищет. А он любил Хулабри больше других, доверял ему многое…

– Ничего… Только бы справиться с Эрхэ-Хара! Ничего…

Голос сына. Нилха-Сангун недоговаривает, но и так понятно: все будет иначе, чем было. Уж он об этом позаботится. Обещание дает. Эх, сын… Если бы жизнь человека слагалась по его замыслам! Она как колченогая лошадь: в любое время, на самом ровном месте может споткнуться и вывалить тебя из седла.

– Пустые ваши разговоры! Трясете прошлое, как женщины пыльный войлок. Хану спать мешаете. Он один знает, как быть и что делать. Ему все это не в новинку…

Обидно, что эти слова сказал не сын, а грубоватый, не очень речистый Алтун-Ашух. Он всегда в стороне от других, сам по себе. Из-за трудного характера держал его в отдалении. Надо будет отличить и приблизить…

И сразу почувствовал горечь. Не много даст это Алтун-Ашуху. Еще не известно, что будет с ним самим. Жизнь не один раз опрокидывала его на землю. В семь лет попал в плен к меркитам. Собирал сухие лепешки аргала, толок в деревянной ступе просо вместе с рабами-харачу. Выручил отец. Отбил у меркитов. А через пять лет попал в руки татар. Из этого плена выбрался самостоятельно. Подговорил пастуха, украли с ним лошадей и бежали. Потом борьба с нойонами-предателями и братьями-завистниками, гибель жены, казнь Тай-Тумэра и Буха-Тумэра. Бегство от Эрхэ-Хара и найманов. Как и сейчас.

Но тогда он был молод и не четыре ворчливых нойона, а сотня храбрых воинов шла за ним…

Арин-тайчжи недоволен, что помогал Тэмуджину. Не мог он не помочь. В Тэмуджине он видел самого себя, повторение собственной судьбы. Боль Тэмуджина проходила через его сердце.

Легкой бабочкой улетела дрема. Он хотел повернуться и не сдержал стона. Нойоны замолчали. Сын подошел к нему, опустился на колени.

– Не спишь, отец? Куда мы поедем?

– Куда-нибудь. Оставь меня в покое. Думайте сами.

– От Тэмуджина мы отрезаны. Идти к нему надо через наши кочевья. Нас поймают.

Давая понять, что не слушает сына, снова закрыл глаза. Под ногами Нилха-Сангуна хрупнул сучок – сын ушел к нойонам.

– К Тэмуджину можно пробиться, – сказал Хулабри. – Пойдем ночами, будем держаться дальше от куреней.

– Не пройдем, – вздохнул Эльхутур. – Они только и ждут, чтобы мы туда сунулись.

– И пробиваться незачем. Всем известно, Тэмуджин любит брать, но не любит давать.

Опять этот зловредный Арин-тайчжи. Видно, его жилы наполнены не кровью, а желчью… Тэмуджин как раз единственный, на кого можно надеяться. Но он не пойдет к нему. И не потому, что опасно пересекать свои кочевья, где полно найманов и людей, готовых выслужиться перед новым ханом – Эрхэ-Хара. Если он найдет приют в курене Тэмуджина, найманы и Эрхэ-Хара не преминут попробовать достать его там. И ханство Тэмуджина рухнет, как и его собственное. Нет, туда ему путь отрезан. Только крайняя, безысходная нужда заставит его направить коня в кочевья сына Есугея.

У него остается два пути – на ранний полдень, в страну Алтан-хана китайского, и на поздний полдень – в Белое Высокое государство Великого лета. Так называют свою страну любители пышности тангуты. Куда направиться? К Алтан-хану? Он, конечно, может помочь. Или наоборот, прикажет связать и выдать Эрхэ-Хара. Смотря по тому, что ему выгоднее. А кто скажет, что выгодно Алтан-хану сегодня и что будет выгодно завтра?

Тангутских правителей он не знает. Но там, в городе Хэйшуй2, есть община единоверцев-христиан. Купцы общины в последние годы, пользуясь его благосклонностью, с немалой выгодой торговали в кэрэитских кочевьях. У них можно переждать лихое время. В худшем случае. А может быть, тангутские правители захотят поддержать его воинами и оружием.

Путь в земли тангутов был долог и труден. Двигались, стараясь не попадаться на глаза редким кочевникам. Есть было нечего. Иногда удавалось убить пару-другую сусликов, один раз подбили дзерена. И все.

Прошли степи, перевалили горы. Здесь была уже страна тангутов. Сухой, раскаленный воздух обжигал лицо. Над рыжими песчаными увалами проплывали миражи, над головой кружились черные грифы. Все качалось перед воспаленными глазами Ван-хана и казалось сплошным миражом. Истощенные, с выпирающими ребрами кони шли пошатываясь, часто останавливались, и Ван-хан ногами, сжимавшими бока, чувствовал, как отчаянно колотится лошадиное сердце.