Похищенное дело. Распутин - Эдвард Радзинский

После ухода Комиссарова и ареста Манасевича с ним остались лишь агенты Охранного отделения. Но они могут сдать его врагам в любую минуту. И мужик это понимает…

Из показаний Филиппова: «Придя ко мне, он теперь старался как можно скорее напиться, требовал цыган и развлечений и если чем увлекался, то это пляской».

В пьянстве он старался забыться, в пляске – вернуть ощущение радости… Он чувствовал: грядет заговор. И пугал этим царицу.

И Аликс писала Ники: «21 сентября… Вот эти скоты Родзянко, Гучков… и Ко являются душой чего-то гораздо большего, чем можно предположить (я это чувствую), у них цель вырвать власть из рук министров… Но ты скоро всех увидишь и обсудишь это, а я спрошу совета у Нашего Друга. Так часто у Него бывают здравые суждения, которые не приходят другим на ум, Бог вдохновляет Его».

И «большее» – случилось.

1 октября Павел Милюков, лидер кадетов (самой влиятельной оппозиционной партии), произнес в Думе речь, которая потрясла всю страну. «Из края в край расползаются темные слухи о предательстве и измене. Слухи эти забираются высоко и никого не щадят. Имя императрицы все чаще повторяется вместе с именами окружающих ее авантюристов… Что это – глупость или измена?»

И слово «измена», так соответствовавшее настроениям измотанной поражениями армии, тотчас было принято на веру и твердо укоренилось в сознании миллионов.

Аликс потребовала от Штюрмера принять меры. Она была в бешенстве, и на этот раз премьер не посмел уклониться и вызвал Родзянко. «Старикашка» тогда подвернул ногу, не мог ходить. Сцена их свидания оказалась комической: беспомощный Штюрмер лежал в кровати с высоко подвешенной ногой и пытался строго говорить с возвышавшимся над ним огромным, мощным председателем Думы.

Из показаний Родзянко: «Он говорил, что… просит представить ему копию речи Милюкова на предмет возбуждения против него уголовного преследования. Я ответил, что… никаких копий я присылать ему не буду».

Далее разговор зашел о Распутине. «И отчего вы его защищаете? Это негодяй первостатейный, его мало повесить!» – горячился Родзянко. С кровати послышался беспомощный ответ Штюрмера: «Это… желание свыше…» Так он «сдал» царицу. Но вошедший в раж председатель Думы продолжал добивать старика:

«Какой же вы после этого монархист?… Вы ярый республиканец, который поблажками Распутину колеблет монархическую идею!» Да нет, при помощи Распутина идею колебали они все – от самой царицы до самого Родзянко…

Теперь мужик все чаще говорит о смерти.

Из показаний Молчанова: «В октябре 1916 года я… раза два был у Распутина. Заметил, что у него было какое-то грустное настроение, заметил, что на столе было вино и он много пил его… как будто давило тяжелое предчувствие. Он все время напевал: „Время изменится, все переменится“… При прощании он был очень ласков, говорил, что ценит мою любовь и доброе отношение, вспоминал добрым словом моего покойного отца… и говорил, что, может быть, его убьют и мы не увидимся… И тут же, будто опомнившись, сказал: „Нет, нет, мы увидимся. Ты приедешь в Петроград“».

И каждый день на Гороховой, заглушая его ужас, шла сумасшедшая, завораживающая пьяная пляска. Его слабоумный сын, служивший в санитарном поезде царицы, приехал к нему на несколько дней и прятался от этого безумия в дальних комнатах. А если в квартире было тихо, это означало, что мужик пьет в ресторане или уехал в Царское – на заседание «кабинета».

16 октября Аликс писала Ники: «Вчера приятно провела вечер у А‹ни› с Нашим Другом, Его сыном и епископом Исидором (тем самым, обвиненным в связи со своим келейником. – Э. Р.)… Гр‹игорий› думает, что лучше было бы призвать более ранние (молодые) года – вместо тех, которым старше 40, последние нужны дома для работ и для поддержания хозяйства».

И это предложение, высказанное мужиком, было очень разумно. Наступил ноябрь – предпоследний месяц его жизни.