Записки Ивана Степановича Жиркевича. 1789-1848 - Иван Жиркевич

Что такое военно-уездный начальник? Звание это через три года по выходе моем в отставку как не приносящее пользы, по представлению виленского военного (генерал) губернатора Ф. Мирковича,[530]повсюду упразднено.

В 1833 г., по окончании польской революции,[531]согласно с предположением князя Хованского в губерниях виленского и витебского генерал-губернаторств учреждена эта должность собственно и прямо для наблюдения наиболее за помещиками этого края. В инструкции, нарочно для них составленной, сказано, что они никому другому не подчиняются, как местному губернатору, и только с ним имеют, как настоящие его подручники, свои сношения, но начальник губернии имеет право, однако же, в одних экстренных случаях употреблять их и для производства следствия.

По Витебской губернии я нашел четырех военно-уездных начальников. В Витебске – полковник Левенштерн, который там вовсе или почти вовсе ничего не делал, ибо был под рукой; то же почти можно сказать и о подполковнике Брыкнере, пребывавшем в Невеле; оба они лютеранского исповедания; но зато двое, жившие в Динабурге, полковник Макаров и в Полоцке – полковник Агатонов, действовали непрестанно, но только вовсе не по распоряжениям начальника губернии, а они же поставили себе за правило миновать сего последнего и переписку свою вели прямо с генерал-губернатором. Один то и дело хлопотал о раскольниках, а другой – о присоединенных в православие униатах, и последний очень часто и наиболее делал это по прямым и личным сношениям со Смарагдом.

Я начал с того, что предписал всем четырем ничего без ведома моего не делать, от посторонних лиц требований никаких не принимать, без предварения меня, а ежели получат и от генерал-губернатора какое предписание и в оном не будет сказано, именно чтобы миновать меня, то доносить мне, так же как и генерал-губернатору, что кому предписано и как выполнено. Вот и тут по делам я уже был знаком с Агатоновым прежде, ибо его подпись рябила в глазах моих, и я нашел его не только в действиях, но даже и лицом похожим на моего чиновника Яганова; я уверен, что он невзлюбил меня по свидании, несмотря на то, что я принял его весьма приветливо и стараясь лично обласкать.

Во время проезда моего до Яновольской волости я подробно осматривал почтовые станции; почти везде лошадей находил в дурном виде и содержании и на каждой станции бранил смотрителей. Перед Себежем на станции (?) у подъезда встретил меня дворянин с двумя крестами в петлице. Я спросил, кто он. Он отвечал:

– Городецкий предводитель Ульяновский,[532]– и просил извинения, что по нечаянной со мной встрече я вижу его без мундира.

– Зачем же вы здесь и как вы сюда попали? – спросил я его.

– За отсутствием брата моего, помещика Себежского уезда, я заведываю его имением Долосцы, – сказал Ульяновский, – крестьяне этого имения, бывшие униаты, присоединены к православию; священник села, где дом моего брата, донес архиерею, что крестьяне уклоняются от исповеди у него. Полоцкая консистория требовала поименно некоторых выслать в Себеж к благочинному для увещания; староста имения доносил мне несколько раз, что крестьяне были отправляемы, но или благочинного не заставали дома, или тот выгонял их от себя, говоря, что он не имеет предписания о них. Между тем земская полиция то и дело требует с подпиской выслать крестьян. Вот я и решил сам их отвести в Себеж.

– А далеко ли вы живете? – спросил я.

– Я живу отсюда верст двести пятьдесят, а имение брата от Себежа – верст сорок.

Раскланявшись с ним, я вошел в почтовый дом; ни смотрителя, ни старосты не нашел на станции; ямщик кое-как и с промедлением меня выпроводил.

В Себеже я спросил почтмейстера; мне отвечали: «Занят разбором почты». На вопрос, когда отходит и приходит почта, я получил отзыв, утвердительно опровергший сделанный мне насчет непоявления почтмейстера ответ; делать было нечего, я оставил это обстоятельство до своего возвратного проезда.

В самом Себеже, куда я прибыл вечером довольно поздно и куда меня вовсе не ожидали, я увидел казенное помещение присутственных мест освещенным и потому зашел в оное, нашел чиновников при занятии, везде чистоту и опрятность, и это меня много порадовало. На другое утро, перед выездом, я зашел в острог, нашел оный тесно занятый арестантами и вслед за этим обратился к рассмотрению поданного мне о содержимых списка. Каково же было мое удивление, когда я усмотрел, что две трети содержащихся считались в содержании за духовным правлением; я спросил городничего, что это значит.

Тот отвечал мне, что эти люди большей частью присылаются в город к благочинному для увещевания их; но как он иногда, как и теперь случилось, находится в отлучке, то эти люди временно сажаются в острог до его востребования, а другие содержатся тут как упрямые, за несоглашение идти к исповеди.

Я тут же, из Себежа, дал предложение губернскому правлению сделать немедленное распоряжение, чтобы подобного рода арестантов не принимать, а содержащихся собственно по духовным требованиям немедленно освободить и предписать городским полициям строжайше иметь в виду мое распоряжение.

Приехавши в Яноволь, я не застал там вице-губернатора Домбровского, который в этот день уехал в Ягодин на похороны умершего уездного предводителя Бениславского. Невзирая, что на этих похоронах присутствовал лично управлявший, пока по бумагам, губернией начальник, что тут была и городская и земская полиция, – заседатель земского суда Динабургского уезда, по особому распоряжению князя Хованского назначенный и определенный проживать в местечке Креславки, имении графа Платера,[533]для ближайшего наблюдения за помещиком и за его соседями, донес генерал-губернатору Дьякову, что когда хоронили Бениславского, то по этому случаю нарочно были выписаны несколько ксендзов из Вильны; из них один говорил речь, в которой выхвалял покойника за службу в 1812 г., в рядах французских войск; что на катафалке в церкви над гробом висел портрет покойного в мундире польских войск и с крестом Почетного Легиона; ордена Св. Анны, которым тоже был украшен предводитель, на портрете написано не было; добавлял, что во время шествия церемонии через город гроб сопровождаем был нижними чинами инвалидной команды, хотя без ружей, но в полной форме, и что все это делалось будто бы с умыслом и при содействии к тому начальника Люцинской инвалидной команды поручика Михаловского[534]– искреннего польского патриота.