Правда о допетровской Руси. «Золотой век» Русского государства - Андрей Буровский

Но кроме вечных, существуют еще и холопы на время, жилые холопы. Это люди, идущие в услужение к кому-то и пишущие на себя «кабальную запись», и потому их называют еще и «кабальными» холопами.

Кабальное холопство — личное и пожизненное, и со смертью своего владельца холоп становился свободен.

Холопы не несли государева тягла, кроме задворных холопов, посаженных на землю; но это исключение, вызванное, видимо, как раз работой на земле. Остальные же группы холопов никакого государева тягла вообще никогда не несли.

2. Вольногулящие люди, или «вольница», — люди, которые не находились в зависимости от частных лиц и в то же время не были вписаны в государевы тяглые волостные или посадские общины. Таких групп несколько; это или маргинальные элементы, или люди, по какой-то причине не захотевшие или не сумевшие наследовать отцовское ремесло и вместе с ним — место в обществе:

• поповичи, не пошедшие служить;

• дети служилых, не «поверстанные» поместьями;

• дети подьячих, не поступившие на службу;

• дети посадских и волостных тяглецов, не вписанные в тягло.

Сюда попадали отпущенные на волю холопы, посадские и крестьяне, которые бросили свое тягло и свое занятие; служилые люди, бросившие свои занятия; промотавшиеся и потерявшие поместья служилые; нищие по ремеслу.

А также наемные рабочие, бродячие музыканты и певцы, нищие и калики перехожие.

3. Архиерейские и монастырские слуги и служки. Слуги, которые служили по управлению церковными делами, получали земельные участки, иногда очень обширные, и тогда становились чем-то вроде помещиков, только у церкви, а не у государства.

Но это был очень неопределенный класс людей, включавший лиц крайне различного положения; церковные служки были скорее холопами, принадлежавшими церкви, а не частным лицам. Конечно же, ни земель, ни зависимых людей они не имели.

4. «Церковники».

Это дети духовенства, ждавшие или не сумевшие найти себе места, кое-как кормившиеся около своих родителей или родственников; или это вполне взрослые безместные попы. Эти люди были лично свободными, но, выражаясь мягко, небогатыми. Обычно они или старались заняться какой-то торговлей и ремеслом (тогда они по своему положению сближались с посадскими людьми), или поступали в услужение и тогда становились похожи скорее на холопов.

Вот существование этой многолюдной, включающей десятки и сотни тысяч людей группы мне хотелось бы прокомментировать в трех пунктах.

1. Я прошу обратить внимание читателя на сложный характер всего общества «кондовой» допетровской Руси. На пестроту общественного состава, на сосуществование в обществе множества групп, которые различаются по своим правам и обязанностям, по степени своей свободы и по богатству.

А ведь чем больше внутреннее разнообразие общества, тем больше потенциал его развития!

2. Если произвести простейшие расчеты, то получится интереснейшая цифра: в XVII веке в Московской Руси живет не меньше пятисот тысяч НЕТЯГЛЫХ и НЕСЛУЖИЛЫХ людей (если считать с духовенством).

Стоит добавить к этому числу еще и полтора миллиона свободных сельских обывателей — черносошных крестьян. Итого — два миллиона лично свободных людей в стране, которая, казалось бы, должна до мозга костей быть пропитана холопством и где, по официальной версии, вообще нет и быть не может свободных людей.

3. Почему-то это важнейшее обстоятельство совершенно игнорируется и М. В. Соловьевым, и В. О. Ключевским. М. В. Соловьев вообще не замечает этого явления, В. О. Ключевский упорно говорит о «чисто тягловом» обществе Московии XVII века… Хотя приводимые им же самим факты и цифры неопровержимо свидетельствуют: нет, общество Руси этого времени уже вовсе не «чисто тяглое». Оно сложилось как тяглое в XIV–XV веках, оно оставалось таковым в XVI столетии… А вот век от Рождества Христова XVII состоялся на Руси как век великих потрясений и «шатаний» всех традиционных устоев, «всего привычного строя жизни и национального сознания».

Интересно, почему это обстоятельство игнорирует В. О. Ключевский, но отмечает С. Г. Пушкарев?

Я лично вижу тут только одну закономерность: достаточно признать, что весь XVII век шла ломка традиционного уклада, труднейший отказ от привычнейших стереотипов, пересмотр всего национального сознания, и тут же не оказывается места для Петра. В смысле не остается для него того места, которое отводит этому человеку традиционная российская историография. Где он, «великий реформатор», если «его» реформы шли сами собой целое столетие до него? В чем ценность проделанного им, если Россия вскинулась на дыбы не по его воле, а сама собой, в силу исторической необходимости, и чуть ли не за век до Петра? Что он сотворил столь важного?

По-видимому, сохранить лилейное отношение к Петру и его реформам для историков поколения В. О. Ключевского столь необходимо, что им просто «приходится» не замечать и никак не анализировать того, о чем они сами же пишут. Пусть Московия XVII века остается чисто тяглой, сугубо средневековой, до невероятия дикой… чтобы потом ее просветил Петр; чтобы было откуда ее вытаскивать. Чтобы оправдать все преступления Петра и все жертвы, понесенные несчастной страной.