Правда о допетровской Руси. «Золотой век» Русского государства - Андрей Буровский

Московские приказы оказывались завалены бесконечным количеством судебных и административных дел. Даже воеводы на местах боялись сделать «оплошку» (ошибку), неправильно понять волю царя и тоже вовсе не прочь были послать лишние запросы по поводу всякой мелочи: «и о том великий Государь что укажет?».

Разумеется, царь и Боярская дума что-то указывали лишь по важнейшим, действительно значительным вопросам. Дела бесчисленных челобитчиков, воеводские «отписки», повседневную рутину управления, судебные дела — все это реально решалось в приказах, и решалось как раз дьяками и подьячими. Если даже аристократ-боярин и заведовал каким-то из приказов, как правило, он и ориентировался в делопроизводстве плохо, и особо не рвался себя утруждать. Всю повседневную работу все равно делали профессиональные чиновники, знатоки законов, указов, наказов-инструкций, канцелярских обычаев и традиций управленческой работы.

Разумеется, они превосходно умели и вовремя достать нужную бумагу или «положить ее под сукно». Выражение это уже было в те времена, и именно в этом, в современном значении. Бумаги путали, теряли, старались сплавить друг другу все «дела» непонятные, затруднительные или сулящие неприятности. Поскольку часто было непонятно, какой приказ должен заниматься тем или иным делом, «дела» кочевали из приказа в приказ, порой по нескольку раз.

Так что, если бы даже вельможный боярин или сам царь захотели бы вмешаться в приказные дела, еще совершенно неизвестно, что бы из этого получилось. А челобитчик, скорее всего, оказался бы в еще худшем положении, когда воистину «жалует царь, да не жалует псарь». Ведь «псари»-дьяки имели бы возможность «достойно» отомстить тому, кто посмел шагнуть через их головы.

Еще одна особенность приказной системы — практически вся она сосредоточивалась в Москве. То есть у наместников на местах, конечно же, были свои канцелярии, свои чиновники. Иногда их тоже называли приказами. Но эти приказы, «на местах», подчинялись местным властям, а те, которые в Москве, — центральным, Боярской думе и царю.

Кстати, опять черта широкого народного самоуправления: на местах управляли сами собой.

При Алексее Михайловиче особое значение играл Приказ тайных дел, который царь создал в 1654-м и который не пережил создателя. Этот загадочный приказ считали и зародышем тайной полиции, и чем-то вроде русского варианта инквизиции, но, скорее всего, верна более общая версия: был это «орган секретного надзора и управления, с помощью которого царь собирал нужные ему сведения, наблюдал за жизнью страны (в том числе и других приказов), брал под личный контроль дела, которые казались ему особенно важными».

То есть Алексей Михайлович создал, по существу, некий первобытный вариант «личной Его Императорского Величества канцелярии», которая появится у царей XIX века. Лично вникнуть абсолютно во все дела государства он не мог — система управления для этого уже чересчур усложнилась. Но контролировать эту систему через собственный бюрократический аппарат царь еще мог…

«А устроен тот приказ при нынешнем царе для того, чтобы его царская мысль и дела исполнялись все по его хотению, а бояре б и думные люди ни о чем не уедали», — писал Григорий Котошихин.

Многие дела Приказа тайных дел мы уже не узнаем никогда, потому что приказы отдавались устно, и даже отписки подьячих делались в такой форме: «Что по твоему, Государь, указу задано мне, холопу твоему, учинить, и то, Государь, учинено ж».

Другие же дела писались тайнописью. Еще в 1655 году царь из похода послал Артамону Матвееву (о нем впереди) «тайнописную азбуку», чтобы «держать ее скрытно для тайных дел».

И даже если о чем-то писалось открыто, как Григорию Ромодановскому, то делалась такая приписка: «Прочетши, пришли назад с тем же, запечатав сей лист».

В Приказ тайных дел брались молодые, хорошо образованные подьячие из Приказа Большого дворца. Для них даже работала своеобразная школа при Спасском монастыре; эту школу окончил и молодой подьячий Семен Медведев. Позже он пострижется под именем Сильвестра и уже как монах прославится своей ученостью.

Все четыре дьяка Тайного приказа, занимавшие эту должность — Томила Перфильев, Дементий Башмаков, Федор Михайлов, Данила Полянский, — незнатного происхождения, всем обязанные только своим способностям и царю. Притом люди это очень квалифицированные и умные. Дьяк Приказа тайных дел должен был всегда находиться возле царя, а вдруг окажется необходим.

Система управления Московией оказывалась одновременно очень демократичной, крайне многое решалось на местах, усилиями выборных лиц. А одновременно система управления оказывалась крайне централизованной, до максимального предела. Очень многие дела могли делаться только в Москве, и нигде больше. Взять то же «слово и дело государево»… Уже с первого из Романовых, с Михаила Федоровича, существовала эта зловещая форма политического сыска.

Стоило кому-то прокричать страшную формулу, как все служилые люди обязаны были прийти в действие: схватить самого кричавшего и всех, на кого он укажет, пусть только как на свидетелей. Всех их тут же «ковали в железа» и «под великим бережением» везли в Москву. Иногда на месте снимались и показания, записывались рассказы доносчика, ответчика и свидетелей, но только в Москве можно было окончательно решать вопросы о «слове и деле государевом».

Целых три приказа: Разбойный, Разрядный и Стрелецкий — рассматривали «слово и дело государево». При Алексее Михайловиче эти дела стали рассматривать в Приказе тайных дел.

Вот в этот приказ, а до 1654 и после 1676 годов в один из трех названных везли всех «фигурантов» «слова и дела». Хоть с Камчатки! Насчет Камчатки, кстати, я вовсе ничего не выдумал, был такой случай. Так и везли несчастного камчадала, не в добрый день выкрикнувшего «слово и дело», везли того, на кого он крикнул, обвинив в оскорблении императрицы Анны Ивановны, везли свидетелей. Все лето, два с половиной месяца, кандальники тащились через хребты оленьими тропами до Якутска. Зимой, когда встала река, их в санях повезли в Иркутск и оттуда еще два года везли до Москвы, до страшной Тайной канцелярии. И все три года ни на час не снимали с них кандалов!

В Москве же пришлось всех «фигурантов дела» сначала откармливать и отпаивать два месяца, пока они не пришли в хотя бы относительно вменяемое состояние, а потом уж и пытать.

А пытали по «слову и делу» не только обвиняемого, но и свидетелей, и того, кто кричал, — всех, проходящих по делу, в совершенно обязательном порядке. Так что «слово и дело» оказывалось прекрасным способом отомстить — особенно со стороны худородного высокородному. Конечно, под пытку шли оба, но кто терял больше при этом? Стоит ли удивляться, что при «слове и деле» полагалось сразу же схватить всех «фигурантов» и «беречь накрепко, чтобы над собой никакого дурна не учинили». Потому что и «дурно чинили», и, уж конечно, бежали без памяти, куда глаза глядят.

Вообще же политический сыск был не только крайне жестоким, но и крайне тупым, неразборчивым. Поскольку царская семья жила в верхних кремлевских покоях, всякое покушение на жизнь, здоровье или достоинство царя и его семьи называли «государево верхнее дело». Приведу несколько примеров таких политических процессов.