Стража последнего рубежа - Сергей Волков

Два Вершка промолчал, угрюмо шагая по тайной тропе, вьющейся по-над берегом реки мимо спящих голых рощиц. Тропа эта вела из Зареченска на полночь и закат. Проложена она была незнатями в незапамятные времена, но в последние годы пришла в запустение. Однако древние чары еще жили в ней, ограждая всякого, кто ступил на давний путь, от врагов и дурного глаза. Временами ныряя под корни деревьев, петляя меж замшелых стволов, иной раз уходя в барсучью нору, чтобы потом выбежать из неприметной земляной дыры под обрывистым склоном приречного холма, тропа надежно укрывала двух беглецов от всякой погони.

Опасаться ее Два Вершка и Алконостиха имели все основания. После побоища в старой личеньей подземной крепости лишь им двоим из всей ватаги матухи Вошицы удалось ускользнуть невредимыми. И сама матуха, и торопень Давло, и овинник Горох — все они остались под завалом вместе с пришлым чаровником и его слугами.

Когда стало ясно, что дело дрянь и надо уносить ноги, Два Вершка бросился к давно примеченному крысиному ходу, на бегу готовясь перекинуться в свое звериное обличье — крохотную собачку-пустолайку. Неожиданно ему на глаза попался зеленый ящик, что вынес из земляной дыры их новый хозяин. Приподнять крышку и сунуть в заплечную котомку что-то, завернутое в белую полотняную ткань, было делом пары секунд. Выбравшись наружу, Два Вершка кинулся бежать и бежал долго, пару часов, пока не унюхал тайную тропу. Тут его и нагнала Алконостиха. Старуха видела, как росстаник уворовал хозяйский трофей, и теперь постоянно намекала, что она тоже в доле.

Остановившись передохнуть в темном ложке, заросшем мусорной ольхой и бересклетом, Два Вершка не утерпел — достал из мешка добычу, развернул полотно и с удивлением увидел серебряную чашу на короткой ножке, выполненную в виде птичьей головы, увенчанной зубчатым венцом. Чаша хранила на себе отпечаток личеньей руки, и веяло от нее чарами древними и могучими.

«Эдакая вещь, если ею с умом распорядиться, озолотить может, — прикинул палец к носу Два Вершка. — Но вылежаться ей надо до поры…»

Потому и согласился росстаник идти к городу Можаю, где у Алконостихи, по ее словам, жила «кума большого ума», такая же обдериха, только помоложе.

Незнати мчались по тропе, не тревожа снега. Ветви деревьев качались над ними, ветер дул в спины, подгоняя и без того спешащих путников. По сторонам они не глядели, потому и не заметили двух рыбаков, сидящих над лунками на изгибе замерзшей реки.

Рыбалка неожиданно удалась, несмотря на то что Петр решил не возвращаться на Спасское озеро — далеко, а сесть на Камаринке, у излучины, где в реку впадал Талый ручей.

Уже через час у ног рыбаков лежали, примороженные, с десяток крупных подлещиков, пяток окуней, дуром попавшийся на мормышку язь и штук тридцать ершей.

— На ушицу все сгодится, — улыбался Петр, более всего довольный даже не рыбалкой, а тем, что все обошлось и с братом, и с поселком.

Павел ловил молча, сосредоточенно, но всякий раз, когда ему удавалось вымайнать из-подо льда добычу, вскидывался и произносил со значением:

— Поймал!

Собачку, отчаянно бегущую по берегу, Петр заметил случайно — оторвал взгляд от кивка на конце короткой зимней удочки, вытер лицо, занемевшее на знобком ветру, и увидел серую шавчонку, куда-то спешащую на коротких лапах. По сугробам следом за собачкой плыла неясная тень, и Петр удивился — вроде солнце сбоку светит, а тень в другую сторону ложится.

— Гляди, брат, псина! И как тут оказалась?

Павел поглядел туда, куда указывал брат, сморщился и уверенно сказал:

— Бесы. Прочь бегут. Великую тайну несут. Чур нас всех, чур!