Охотники на людей - Руслан Мельников

— Дочка, я сейчас! — невнятно пробормотал он.

Дочка? Борис удивленно вытаращил глаза. Он, похоже, напрочь вышиб мужику мозги. Однако безмозглый противник был все еще жив. И что самое скверное: он готов был убивать.

Вероятно, в помутненном рассудке несчастного отца чернявая прочно ассоциировалась с мертвой дочерью. Что ж, они действительно были чем-то похожи. А ведь в глазах безумца даже минимальные общие черты могут перерасти в полную идентичность.

— Сейчас, дочка, я сейчас!

Скверно, очень скверно! Такого психа трудно будет одолеть.

Уклониться от сокрушительного удара Борис не успел. Подвела отбитая нога. Кулак треса бросил его спиной на песок. Бородач навалился сверху. Что-то бормоча, хрипя, брызжа в лицо потом, слюной и кровью, размахнулся снова.

Глаз треса — чуть навыкате, налитый красным — пылал огнем безумия.

На этот раз Борис ударил первым. Быстро, сильно, резко. Двумя руками сразу. По ушам.

От таких ударов лопаются барабанные перепонки. Другого бы такой удар оглушил и дезориентировал на несколько секунд. У другого голова бы взорвалась от боли.

Но этот трес, этот толстокожий, перемазанный пылью и кровью бородатый танк, слетевший с катушек, казалось, совершенно не чувствовал боли. Он, похоже, вообще сейчас ничего не чувствовал и желал только одного. Смерти Бориса.

Кулак бородача обрушился сверху. Раз, и еще раз, и еще…

Борис вертелся и сопротивлялся, как мог. Бил в ответ и старался сбросить с себя противника.

Он ткнул бородача в лицо и едва не выковырнул ему второй глаз. Но даже это не помогло.

Против такой тупой и беспощадной силы все было бесполезно.

Тяжелый кулак поднимался и бил. Монотонно, размеренно. Снова и снова. Борис терял время, и с каждым утраченным мгновением уходили силы.

Еще один удар треса — словно молотом по черепу.

Борис почувствовал, что отключается. Ощутил чужие руки, цепкие и сильные, как клещи, на своей шее. Мертвую хватку, мешающую дышать.

«Значит, больше не бьет, — отстраненно подумал он. — Значит, душит. Значит скоро… все…»

Он чувствовал приближение конца.

В ушах стучало, в голове пульсировала тупая нарастающая боль.

Колизей выл, заходился от визга и криков. Все громче. Все сильнее. А ведь несколько секунд назад казалось — нельзя еще громче и еще сильнее.

Выходит, что можно.

Да что же они так беснуются-то, мать их?1 Так радуются его гибели? Или это уже предсмертные глюки?

Руки треса вдруг соскользнули с горла. Сам трес вздрогнул. Всем телом навалился на Бориса. Задрожал, задергался.

Хрипя и кашляя, Борис глотнул воздуха. Раз, другой. В голове прояснилось. Настолько, что появились вопросы. И вернулась способность соображать.

В чем дело? Кто это так бородача? Никого ведь на арене нет. Никого, кто способен помочь. Не чернявая же! С чего бы ей помогать? И уж тем более не колизейские охраннички. Им-то и вовсе сейчас незачем вмешиваться.

Тогда что? Почему тогда?

Кто тогда так кстати ударил бородатого треса?

И били ли его вообще?

От обычного удара люди обмякают и сползают мешком. А этот — напрягся, скорчился весь. Трясется, как эпилептик. Или как…

«Да ведь это же парализатор! — мелькнула догадка. — Шприц-ампула!»

Но откуда она могла прилететь?

И отчего ТАК завывает колизей!

Прочищая кашлем помятую глотку, Борис попытался выползти из-под сотрясающегося тела. Что-то ударило в песок. Рядом совсем, перед самым лицом.

Он скосил глаза. Увидел маленький пластиковый цилиндрик с зеленой окоемкой, торчащий в каких-то паре сантиметров от его щеки. Короткой зазубренной иглы, ушедшей в мокрый от крови песок, видно не было. Но это не помешало узнать…

Точно! Шприц-ампула!

Вид знакомого предмета и осознание того факта, что штуковина эта чуть не пропорола ему морду, окончательно разогнали кровавый туман в голове.

Только теперь Борис понял, что крики зрителей какие-то… Не такие они, как раньше.

Зрители теперь кричали не от восторга и экстаза. Скорее — от ужаса!

А еще он увидел…

То, чего не было раньше, увидел.