Центурион Траяна - Александр Старшинов

Начало весны 855 года[142]от основания Рима. Аргедава

Децебал должен был признать сам себе: поход закончился неудачей. Диег потерял почти половину отряда, а его самого, раненого, вывезли из Малой Скифии телохранители. Роксоланов, из тех, что перешли на южный берег реки, римляне чуть ли не всех уничтожили, бастарнов – тоже, лишь несколько сотен пленили. Один Сусаг, хитрец, сумел ускользнуть почти без потерь – в битву отправил одного из своих вождей, а сам с добычей ушел по льду Данубия.

Он первым и явился в Аргедаву со своими людьми и добычей.

Вышел с Сусагом забавный казус: крестьяне, прослышав о битве на той стороне Истра, со всей округи сбежались в Аргедаву, побросав домишки, заперлись за частоколом и ворот Сусагу не открыли.

Так что царь со свитой лично выехал за ворота встречать союзника.

Децебал смотрел на составленные в круг повозки, набитые награбленным добром, на связанных полуголодных и обмороженных пленников. За прошедшую ночь, еще по-зимнему холодную, несколько человек из них умерли, и теперь трупы лежали сваленные в кучу. Красивое лицо какой-то женщины, запрокинутое, похожее на голову мраморной скульптуры, поражало правильностью черт и удивительным спокойствием. Мертвая чуть-чуть улыбалась, как будто смерть принесла ей облегчение. Рядом с замерзшей женщиной лежал мертвый ребенок лет пяти – в одной тунике, опять же будто мраморный.

– Кто это? – спросил Децебал.

– Одним богам теперь ведомо, – отозвался Сусаг. – Я имен не спрашивал.

– Была бы живая, я бы тебе за нее шестьсот римских денариев отсыпал.

– У меня товар не хуже имеется.

Сусаг направился к клетке с рабами. Один из его людей, понимающе хмыкнув, приоткрыл сбитую из деревянных жердей дверку. Сусаг засунул руку внутрь, будто вылавливал рыбу в садке, ухватил кого-то за руку и потянул на себя. Внутри поднялся визг. Женщины кричали, пытались удержать пленницу, но не пересилили варвара, и тот вырвал добычу из их слабых рук.

Девчонка была в двух туниках и еще закутана в обрывок старого одеяла. Спутанные волосы падали на лицо. Но все равно можно было разглядеть, что хороша она собой и мила, несмотря на грязь.

– Я своим парням запретил ее трогать. Ну, то есть кто-то в первый день с ней побаловался, не без этого. А потом ни-ни. Я и сам бы… – Сусаг облизнулся.

– Как тебя звать? – спросил Децебал у девчонки.

– Флорис, – пискнула пленница.

– Ну что, даешь за нее шестьсот денариев, царь?

– Даю за всех пленных оптом десять тысяч, – сказал Децебал.

Сусаг нахмурился и постарался счесть в уме – не прогадал ли он. Но с вычислениями у него всегда было туго. А признаваться, что он никак не может уразуметь, стоят ли все пленники оптом этих денег или нет, Сусаг не стал.

– Хорошо, всех, кроме одного, отдаю. Мурака! – подозвал он к себе бойкого парня лет двадцати пяти. – Приведи-ка сюда ко мне грека.

Тот кивнул понимающе, исчез за повозками и вскоре чуть ли не волочил по снегу закутанного в тряпки и скулящего как побитая собака толстенького низкорослого человека.

– Этого раба я тебе дорого продам, – объявил Сусаг. – Очень ценный раб. Пекарь самого наместника Лаберия Максима.

– Это же я, Калидром, – выдавил толстяк.

Впрочем, за последние дни жиру в нем явно убавилось, щеки обвисли, заросли щетиной. Он неловко поклонился царю. Калидром не ведал, то ли надо кланяться, то ли приветствовать на римский манер, посему неуклюже мотнулся вперед и спешно выпрямился.

– Приветствую тебя, Децебал, сын Скориллона, – пробормотал толстяк.