Ночной цирк - Эрин Моргенштерн

Дублин, июнь 1901 г.

Когда иллюзионистка, поклонившись, исчезает прямо на глазах, зрители восторженно рукоплещут в пустоту. Они поднимаются с мест и, обмениваясь друг с другом впечатлениями от представления, по очереди выходят за дверь, вновь появившуюся в полосатой стене шатра.

Все устремляются к выходу, и во втором ряду остается сидеть один человек. Он не отводит затененных полями котелка глаз от того места, где несколько мгновений назад стояла иллюзионистка.

Последний зритель покидает шатер.

Мужчина не двигается с места.

Через несколько минут дверь вновь становится невидимой, сливаясь со стеной.

Мужчина не обращает на это никакого внимания. Он даже глазом не повел в сторону исчезнувшей двери.

А в следующее мгновение Селия Боуэн уже сидит прямо перед ним, в первом ряду, повернувшись боком к спинке стула и положив на нее руки. Она по-прежнему одета в сценический костюм: белое платье, покрытое россыпью черных кусочков пазла. Разрозненные выше талии, к подолу они собираются сплошной черной массой.

— Ты решил навестить меня, — говорит она, не в силах скрыть радость.

— У меня выпало несколько свободных дней, — отвечает Марко. — А ты в последнее время не появляешься рядом с Лондоном.

— Цирк собирается туда осенью, — говорит Селия. — Это стало почти традицией.

— Я не мог ждать встречи с тобой так долго.

— Я рада, что ты пришел, — тихо признается она, протянув руку, чтобы поправить его котелок.

— Тебе нравится Облачный лабиринт? — спрашивает он.

Когда Селия опускает руку, он накрывает ее ладонью.

— Очень, — отвечает она, с трудом переводя дыхание, потому что его пальцы сплетаются с ее. — Ты уговорил мистера Барриса поучаствовать в его создании?

— Конечно, — говорит Марко, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее запястья. — Я решил, что мне нужна помощь специалиста, чтобы правильно его уравновесить. И потом, у тебя уже есть Карусель. Большой лабиринт — наше общее детище. Мне показалось, что будет честно, если Баррис сделает что-то и для меня одного.

Жар от его взгляда и прикосновения волнами обрушивается на Селию, и она отнимает руку, пока эти волны не захлестнули ее с головой.

— Ты приехал, чтобы поразить мое воображение новым невероятным наваждением? — спрашивает она.

— Это не входило в мои планы на вечер, но если ты хочешь…

— По-моему, это было бы честно, ведь ты смотрел, как я выступаю.

— Я мог бы смотреть на тебя всю ночь, — говорит он.

— Что ты и делаешь, — улыбается Селия. — Ты сегодня не пропустил ни одного выступления, я заметила.

Она поднимается и, выйдя на середину шатра, поворачивается кругом.

— Я вижу каждое место в зале, — говорит она. — Даже в заднем ряду тебе от меня не скрыться.

— Я боялся, что не смогу совладать с искушением дотронуться до тебя, если буду сидеть впереди, — говорит Марко, вставая со стула и выходя на край арены.

— Так достаточно близко для создания иллюзии? — спрашивает она.

— А если я скажу нет, ты подойдешь ближе? — отвечает он вопросом на вопрос, даже не пытаясь скрыть ухмылку.

В ответ Селия подходит к нему так близко, что подол ее платья шелестит по его ногам. Так близко, что он не может устоять перед искушением обнять ее за талию.

— В прошлый раз тебе не нужно было прикасаться ко мне, — замечает она, но не отстраняется.

— Я решил попробовать что-то новое, — говорит Марко.

— Мне закрыть глаза? — игриво интересуется Селия, но он вместо ответа разворачивает ее лицом от себя, продолжая держать руку на талии.

— Смотри, — шепчет он ей на ухо.

Парусина шатра натягивается и деревенеет, мягкая ткань превращается в бумагу, по которой тянутся полоски текста, печатные буквы перемежаются с написанным от руки. Постепенно весь шатер заполняется строчками стихов, среди которых Селия узнает шекспировские сонеты и оды греческим богиням.

А затем шатер начинает раскрываться, бумага разрывается и складывается, принимая новые очертания. Черные полосы пускают тонкие щупальца на белые, которые, в свою очередь, становятся еще ярче, вытягиваются вверх и начинают ветвиться.

— Тебе нравится? — спрашивает Марко, когда превращение завершается, и они оказываются в темном лесу среди мерцающих белых деревьев, покрытых строчками стихов.

Селия кивает, не в силах вымолвить ни слова.

Он с неохотой отпускает ее и идет следом, пока она бродит среди деревьев, читая обрывки строф на ветвях и стволах.

— Как тебе приходят эти образы? — недоумевает она, дотрагиваясь до бумажной коры одного из деревьев. Кора теплая и плотная на ощупь и светится изнутри, словно фонарь.

— Рождаются в голове. Являются во сне. Я пытаюсь представить, что могло бы тебе понравиться.

— Не думаю, что по правилам игры ты можешь пытаться угодить своему сопернику, — говорит Селия.

— Я никогда не понимал этих правил до конца, так что просто делаю то, что велит сердце, — объясняет Марко.

— Отец упорно избегает подробностей, когда речь заходит о правилах, — вздыхает Селия, пока они гуляют среди деревьев. — Особенно если я допытываюсь, когда и как будет определен победитель.

— Александр тоже отказался со мной об этом говорить.

— Надеюсь, он хотя бы не стоит у тебя над душой, как мой отец, — морщится Селия. — Впрочем, в его положении трудно найти себе занятие поинтереснее.

— В последние годы мы почти не виделись, — говорит Марко. — Он никогда не отличался теплотой и разговорчивостью, но он единственное подобие семьи, которой я был лишен. И все же он отказывается со мной говорить.

— Тебе можно позавидовать, — горько усмехается Селия. — Отец непрестанно твердит, как я его разочаровала.

— Я отказываюсь верить, что ты можешь кого-то разочаровать, — заявляет Марко.

— Тебе еще не посчастливилось познакомиться с моим отцом.

— Ты можешь рассказать, что с ним произошло? — спрашивает Марко. — Мне хотелось бы знать.