Свой среди чужих - Александр Афанасьев

Теперь надо позаботиться о водителе. Он все время смотрит на дорогу… это хорошо.

Человек достал из-под сиденья SPAS-12 со сложенным прикладом, начал набивать подствольный магазин патронами.

Джованна, которая была племянницей владельца сего почтенного пансиона, сидела в небольшой комнатке на первом этаже, размышляя о том интересном мужчине с бледно-голубыми глазами, который вселился к ним сегодня на пятый этаж, когда у входной двери звякнул колокольчик. Это значило, что кто-то пришел.

– Кто это в такой час…

Она точно помнила, что все постояльцы были на месте.

Она вышла к небольшой конторке, за которой принимала постояльцев, – и испуганно ахнула. Двое громил стояли у самой конторки, один из них был как годовалый бычок – буквально светился изнутри силой; римский, с горбинкой нос, черные глаза, кудрявые волосы, правильное лицо, темная кожа. Понятное дело – сицилиец! От визита сицилийцев, тем более в такой поздний час, ничего хорошего ждать не стоило.

Второй был поменьше, но такой же сильный. На обоих были дешевые черные деловые костюмы – и это ее успокоило, бандит вряд ли наденет такой.

– Что вам угодно, синьоры? – спросила Джованна, и голос ее предательски дрогнул.

К ее удивлению, тот здоровяк, что стоял впереди, показал полицейское удостоверение.

– Полиция, синьорина. Нам нужно задать несколько вопросов одному вашему постояльцу.

– Какому именно? У нас все – порядочные люди, нет никаких бандитов, мы бандитов на постой не пускаем!

– Светлые волосы, голубые глаза, на вид лет сорок – сорок пять, – сказал второй полицейский, – с виду крепкий, правильные черты лица. Знаком вам такой человек, синьорина?

– Да, это…

Джованна не вовремя спохватилась – лучше бы не говорить. В Италии общение с полицией редко заканчивалось добром. Но если заикнулась…

– Но это же синьор Бааде, он немец. Он ничего такого не сделал!

– Сделал или нет – решать не вам, синьорина. Вы записали его в журнал?

– Да.

– Покажите…

Джованна достала журнал записи постояльцев, который обязан вестись в каждом гостеприимном месте. Ткнула пальцем в запись:

– Вот. Все, как положено.

Полицейский перевернул журнал к себе, изучил запись.

– Пятый этаж? Он в номере?

– Да, недавно пришел.

– Проводите. И дайте запасной ключ от номера.

Как и утром, Джованна пошла провожать полицейских по темной лестнице. В узком, душном пространстве страх ее усилился, она сильно сомневалась, что это полицейские. В Риме не бывает таких полицейских.

Но она понимала, что сделать ничего не может.

Поднявшись на пятый этаж, она повела гостей к двери, лихорадочно раздумывая, что же делать. Крикнуть? Не поможет, они ее убьют. С двумя громилами ей явно не справиться. На этаже больше никого нет, сейчас не сезон. Что же делать, что?!

– Dove? – с угрозой в голосе спросил ее первый.

– Qui il signor polizia, questa stanza…

Первый достал из-под полы обрез, второй – какое-то странное оружие, в которое вставил сбоку что-то. Обрез – у полиции такого оружия явно не может быть.

– Che cosa? – со страхом спросила Джованна.

– Zitto!

Здоровяк с обрезом точным движением вставил ключ в замок, второй – толкнул ее в сторону и прижал к стене локтем, держа свое оружие наготове…

Как только чуть слышно щелкнул сработавший в соседней комнате замок, я понял – пора. Сейчас – или никогда.

На третьей секунде я нажал на собачку замка и толкнул дверь плечом, оказываясь в темном коридоре. Видел я прекрасно – это гражданские не могут видеть в полумраке, те, кто учился диверсионной работе в Российской империи, отлично видят и при таком освещении. Как я и предполагал – один уже успел пройти в дверь и был сейчас в номере, второй стоял рядом с дверью, все его внимание было обращено опять-таки на номер, тыл свой он не прикрывал. Если бы прикрывал – шансы пятьдесят на пятьдесят, а так – девяносто девять к одному. В мою пользу.

Прежде чем второй успел опомниться, я метнул подсвечник. Хорошо метнул, как копье, всем телом – сам подсвечник тяжелый, несколько неудобный для метания, но при таком расстоянии он не успеет начать кувыркаться в воздухе. Подсвечник попал туда, куда я и хотел – в голову второго, кажется, с автоматом. Тяжелая черепно-мозговая травма, судя по звуку – не жилец без медицинской помощи. Помощь я оказывать не собирался – я рванулся вперед, с зажатым в руке осколком. Ничего не крича – это только дурак начнет орать, тот, кто вошел в номер, моментально придет в себя от этого крика. А мне этого не надо.

Прыгнув, я повалил на пол девицу и тяжело раненного, уже оседавшего по стене убийцу и повалился на пол сам, уходя из дверного проема. В следующее мгновение оглушительно громыхнуло – и картечь изрешетила стену напротив дверного проема.

Но меня уже там не было.

Томазино – теперь уже брат Томазино – никогда не ненавидел людей, которых убивал. Более того, он родился в таком месте земли, где смерть, в том числе насильственная смерть, воспринимается как нечто обыденное. Неприятное, но все же обыденное.

На Сицилии смерть живет рядом с людьми. Кровная месть длится иногда в поколениях, один раз из-за того, что двое почтенных старцев поссорились в траттории, обвиняя друг друга в жульничестве при игре в карты, месть длилась больше ста лет. Когда на Сицилии убивают человека, полагается делать вид, что он умер своей смертью. И только тогда, когда настанет пора класть гроб в могилу, старшая из плакальщиц громогласно объявляет, что покинувший сию юдоль скорби человек был убит и называет имя убийцы. Или того, кого считают убийцей. После чего старший мужчина в роду убитого подходит и молча отрезает кисточку от полотна, накрывающего гроб, что знаменует собой принятие на себя обязанности отомстить. Однажды кисточку взял шестнадцатилетний пацан, а через несколько часов ворвавшиеся в дом убийцы застрелили его за столом, когда он ужинал. Пацан был последним мужчиной в роду – и с его смертью месть сама по себе прекратилась.

Finita la tragedia.

Томазино рос в самой обычной крестьянской семье, не самой большой, кстати. Отец не погиб от мести, но сел в тюрьму за убийства, и Томазино с раннего детства пришлось учиться работать. Если бы не Отец, он стал бы простым крестьянином – испольщиком, работающим на феодалов. Но Отец на собственные деньги отправил его на учение к синьору Витторио, известному каменщику, мастеру по дереву, который строил и ремонтировал дома по всей Сицилии, в том числе и у богатых людей. Так Томазино приобрел уважаемую и хлебную профессию. И уважение к Отцу – а на Сицилии это значит больше, чем уважение в западном мире. Уважение на Сицилии значит, что тебя укроют от властей, что бы ты ни совершил, поделятся последним куском хлеба, убьют твоего врага, отдавая долг чести. Иначе здесь не жили.