Изольда Великолепная - Карина Демина

Нет, она своих не сдавала… и да если разобраться, где свои?

Кот, сука этакая, вышвырнул Мэл, когда понял, что работать она не может. Подруженьки бывшие скоренько место поделили, и, прав шептун, с такими «своими» чужих не надо. А за работу ее платят, и неплохо. Стой на улице. Смотри. Слушай. Улыбайся людям, да шути… веселых все любят.

Внимательна будь.

Мэл ведь не дура. Старый лэрд – а Мэл была уверена, что работает именно на него, – умных ценил. Полугода не прошло, как Мэл стали платить вдвое… потом – втрое. После того ж случая, когда Мэл сдала залетных угребков, которым вздумалось гильдейных потрясти да по-мокрому, ей и вовсе серебра отсыпали как особо ценному агенту. И тамгу выдали, по которой стражник, солдат или иной, на службе пребывающий, обязан был исполнить любое указание Мэл. Ее прям и подмывало подойти к Толстяку Джи, который только и знал, что Мэл шпынять, да и сунуть тамгу в нос. Пусть бы поплясал по ее указанию. Останавливало то, что с лэрдовской тамгой не шутят. И Джи сплясать спляшет, а потом пустит шепоток, что Мэл скурвилась. Тут-то тамга не в помощь…

Конечно, чужаки сами виноваты – в дома полезли, пытать людишек стали, детей положили, а лэрды такого крепко не любят, – но и Мэл стукачество не спустят.

Она со всеми на казнь ходила, в первых рядах была, видела, как палач ловко кости крушит. Орали заезжие, а Мэл переполняла гордость от того, что она – не просто старая шлюха, но особо ценный агент на службе их светлости, с чьей помощью правосудие и свершилось. Эта гордость и держала на улице, хотя Мэл давненько могла съехать. Накопленного хватило бы на домик и скотину, но как старого лэрда бросить?

И город тоже?

Вот стояла Мэл. Смотрела. Слушала.

Интересное говорили.

…что появился человечек, готовый купить младенчика за недорого или кого постарше…

…и что сводни ныне молодух ищут для «хорошей работы за городом», и ладно бы целочек хорошеньких, которые всегда в цене, а то ведь всяких берут, лишь бы здоровая была…

…и что шхуна «Лунарыбица» пришла в порт с грузом древесного угля, да только продала его не алхимикам и не кузнецам, но кому – неизвестно. В описи же и вовсе не уголь, но соленая рыба значилась…

…и что у литейщиков четверо учеников пропало, а еще трое подмастерьев ушли, и не худших, таких, которым мало до мастеров оставалось…

Слухи эти разрозненные сплетались в одно, и Мэл нутром чуяла – важное. И в важности убедилась, встретивши тварь, которой на пристанях делать было вовсе нечего. И удивление от встречи было столь велико, что Мэл, позабыв об осторожности, следом потянулась. Если она поймет, в чем тут дело, то за новости этакие не серебром – золотом заплатят. Надо только разузнать обо всем хорошенечко…

Подобраться ближе.

Ветер развернул черный плащ с алым подкладом, столкнул капюшон с головы, и Мэл застыла.

Тварь же обернулась.

Заметила ли?

Поняла ли?

Говорят, в них ничего не остается своего, но эти глаза совсем не пустые. Мэл, пытаясь спастись от ледяного взгляда, поспешно наклонилась, сделав вид, что поправляет дырявый чулок. А когда она разогнулась, то твари уже не было.

Куда только исчезла? А Мэл и знать того не хочет. Ее дело маленькое – рассказать о встрече… не успела. Она услышала шаги издалека. И врожденное чутье портовой крысы подсказало – надо бежать. Прятаться. И то же чутье вынесло вердикт – не выйдет.

Мэл все же попыталась. Она кинулась в переулок и в другой, в третий… догоняли. Загоняли, тесня в тупик. И закрытые окна домов, опустевшие улицы – лучшее свидетельство того, что Мэл приговорили.

Оказавшись в расщелине между глиняными домами, она рванула рукав. Не выжить, так хотя бы долг исполнить… как? Тамгу Мэл сунула в рот и зажала зубами. А достав из юбок ножик, зажмурилась и резанула запястье.

Четыре буквы… старый лэрд умный. Поймет.

Было больно.

Но Мэл должна сказать… дописать у нее почти получилось. Ее выдернули из расщелины, пинком в живот опрокинули на землю.

– Ну что, допрыгалась?

Били. Забивали. И Мэл, сжимая тамгу зубами, молилась молодому лэрду, чтобы забрал обидчиков.

– Война придет… – хотела сказать она, но рот был занят тамгой.

Но война все равно придет. Она слышит, когда за слова платят кровью.

Утром старый раб, в чьи обязанности входила уборка трупов – кошачьих ли, собачьих или же человеческих, – закинет тело Мэл на тележку и не спеша, насвистывая под нос нехитрую песенку, потащит к мертвецкой. Там благообразный доктор медицинских наук, которому выпало дежурить эту неделю, удостоверится, что Мэл и вправду мертва. Он тщательнейшим образом измерит голову, убеждаясь в правильности собственной теории. Тело омоют, приведут в вид более-менее приличный и перенесут в анатомический театр. Нынешнее вскрытие соберет студиозусов, чьи родители заплатили гильдии за обучение и черные шапочки, которые в будущем обеспечат отпрысков достойным занятием и не менее достойным доходом, а также некоторых любопытствующих.

И лишь там, под многими взглядами, доктор приступит к доскональному осмотру тела. Заглянет он и в рот, не без труда разжав сведенные судорогой челюсти. Отпечатки немногих уцелевших зубов останутся на деревянном брусочке, в котором мэтр не сразу признает тамгу.

А признав, ощутит несвойственный прежде страх.

– Прочь! Все выйдите прочь!

Он взглянет на мертвую проститутку – такие в мертвецкую попадали частенько – по-новому, не зная, что делать с ней. Забыть ли? Но вдруг кто из студентов окажется глазаст и, хуже того, болтлив? Нет, тамгу нельзя выбросить.

И мэтр примет весьма мужественное решение – доложить старшине гильдии. Пусть он разбирается. А тело пока в мертвецкой обождет…

Я настойчиво пыталась согнуть булавку. Не сказать чтобы занятие было увлекательным или же полезным – булавка гнулась, но выскальзывала из пальцев, пальцы эти жаля.

– Иза, успокойся, – попросил Кайя.

Надо же, а мне казалось, их светлость увлечен чтением. Он в последнее время читает много, а разговаривает до обидного мало. Булавка-таки хрустнула, и обломок впился в палец. Я закусила губу, но можно было не стараться – Кайя и так услышал.

– Я же предупреждал. – Он встал из-за стола – бумажные горы пошатнулись, грозя обвалами, но происшествие было предотвращено могучей дланью Кайя, которая гору просто придавила. – Покажи.

Да что показывать? Подумаешь, иголка в пальце. Я сама ее выдернула и, сунув палец в рот, задумалась. Кайя же, убедившись, что здоровью нашей светлости не нанесен непоправимый ущерб, вернулся к бумагам. Ну да, он предупреждал. Дважды, трижды или четырежды. А то и больше. И предупреждение сбылось, потому что в данных обстоятельствах имело все шансы сбыться.

Бэтмен из меня получился на редкость фиговый.