Аспект-Император. Книга 2. Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

Сложность порождает неясность, которая открывает широкий простор предубеждению и скупости. Осложнение не столько берет верх над людьми, сколько вооружает фантазией.

Айенсис «Третья Аналитика Людей»

Поздняя весна, Новой Империи Год 20-й (4132 Год Бивня),

Нансурия, к югу от Момемна

В Гиельгате на него напали двое грабителей, и Воин Доброй Удачи наблюдал, как пьяные, доведенные до отчаяния люди схватились с человеком, который был их погибелью. Они вышли, пошатываясь, из темных закоулков, от их криков прохожие понижали голос до шепота, боясь быть услышанными. И они ползли по булыжникам и нечистотам, мертвый и умирающий, один вялый, другой порывистый. Он вытер об умершего свою селеукаранскую саблю и успел поднять ее, чтобы отразить их бешеную атаку. Потом перешагнул через споткнувшегося и занес саблю, встречая панический удар второго… от которого на отточенном лезвии кривой сабли осталась зазубрина – тонкая, как кожица на веке.

От этой трещинки сабля сломается, и тогда можно будет вонзить сломанное лезвие в сердце аспект-императора. Он даже чувствовал, как кровь стекает по пальцам, когда удалялся в полный опасностей темный закоулок.

Нечистая кровь. Дурная без всякого сравнения.

Никто не заметил его в окружающей сутолоке и смятении. Он видел себя со стороны, незаметно проскальзывающего сквозь толпы зевак – даже в такие беззаконные времена убийство двух человек – не пустяк. Он шел по лабиринту древних, убогих улочек Гиельгата. Одна из нищенок, когда он прошел мимо суконной мастерской, крикнула:

– Эй, ты! Ты!

Миллион раз он видел эту тоску по радости в глазах нищих монашек.

На землях, по которым он потом прошел, следуя за самим собой, плантации, где трудились рабы, расширились, порядки ужесточились. Он видел себя настолько истощенным, что пришлось прислониться к ограде, чтобы погладить окровавленными руками метелки проса и пшеницы. И Богиня с милостью наблюдала за ним целые века, и это было хорошо.

Он проходил мимо телящейся коровы и опускался на колени, чтобы посмотреть на воплощение своей Матери. Проводил пальцами по последу и мазал кровью мочки своих ушей.

Он находил сбежавшего из дому ребенка, который прятался в заросшей канаве, видел себя, отдающего ему последнюю еду.

– Нет большего Дара, – слышал он свой голос, которому внимали широко раскрытые карие глаза, – чем отдавать до самой смерти.

И он гладил темную от загара щеку, которая была также черепом, гниющим среди сорной травы.

Он видел аиста, парящего в невидимых воздушных потоках высоко в небе.

И он вечно шел по следу человека, идущего впереди, и вел того, кто шагал сзади. Он видел его очертания, черные в сиянии солнца, размытые над возделанными холмами, а когда оборачивался, за спиной темнела его фигура.

И, ступая по его следам, он шел по его пути, в поисках того, что уже прекратило существование со смертью Лжепророка.

Он шагал, пока, наконец, не остановился на возвышении, и впервые вгляделся в стены и улицы, которые видел столько раз.

Момемн. Родной город. Великая столица Новой Империи.

Он видел все закоулки, по которым никогда не проходил. Видел Храм Ксотеи со знаменитыми куполами, слышал мятежные крики, от которых дрожали камни. Видел Дворцовую территорию вдоль стен, выходящих к морю, подернутые дымкой, заброшенные кампусы. Видел сложное строение и мраморную красоту Андиаминских Высот, и взгляд его блуждал, пока не наткнулся на веранду позади тронного зала аспект-императора…

Где в лучах заходящего Дара Ятвер стояла Святейшая императрица.

* * *

Момемн

– Почему матери трудно смотреть на ребенка, который так любит себя? – спросил Инрилатас из тени. И выдохнул с едва сдерживаемым трепетом удовольствия. – Ласкает себя?

Солнечный свет струился сквозь единственное окошко кельи, веером лучей освещая поверхности в дымчатом сумраке. Эсменет видела абрис волос, левого плеча и руки сына. Скорее, ее пугали размышления о мастурбации, а не наблюдение самого акта.

Она посмотрела на него бесстрастным материнским взглядом. Возможно, причина в блудливом прошлом, или он просто изводит ее своими выходками; в любом случае ее это не волнует. Инрилатас уже ничем не может шокировать или смутить Эсменет.