Тризна по князю Рюрику. Кровь за кровь! - Анна Гаврилова

Хитростью да посулами увлек Осколод неокрепшие умы за собою — поманил с Ильменя русов за добычей. Им ещё Гостомысл вверил в попечение подступы к державе северной, но увел Осколод сынов русских Царьград воевать. И забыли русы те, где скончевают век родители, на шелка да злато-серебро купились.

Зарекался Осколод на род Рюриков с мечом ходить, но воевал он верный нам Полоцк. Немало храбрых варягов пало тогда.

Говорил, что от хазаров Киев стережет, а сам же с теми степняками договор имел — вольных в рабство обращал и прибыль с того получал год от года великую. И не то ещё худо, что от дедовской веры отрекся. А то худо, что именем нового бога считал себя вправе судить единоплеменников.

Удача давно отвернулась от князя вашего! Лишь замыслил идти на полочан — лишился Осколод сына через булгар, да не внял знамению, а кривичей не победил. Со степняком ряд имел — разметала буря лодьи под Царьградом. Покрестился Осколод с Дирою да воями — вынули богини судеб из чрева княгини наследника. А бесплодная жена княжеская — вся земля бесплодна, неурожайна. Так ли реку, Яроок?!

— Верны слова твои, княже! — поддержал Олега верховный жрец. — Отняли боги Удачу у Осколода.

— Но ведь знамение было! — крикнули из толпы. — Не съело пламя Святое Евангелие!

— Наслышан, наслышан я и про «великое чудо» с неопалимою книгою. Но по всему видать, что Осколод был ещё и глуп. А вы вслед за ним — глупцы!

Воцарилось напряженное молчание.

— Да, есть на свете волшебство, — продолжал Олег. — Есть и могучие, неведомые смертному человеку Силы. Но не всякое чудо от богов происходит. Иной раз тайное мастерство за откровение божье принимается. Али не слышали, что у ромеев хитрый огонь издревле имеется, с кораблей на врагов пышущий? Рукотворен он, но за семью замками: как рождается пламя — ромеи хранят свой секрет. Так отчего бы им и защиту от огня не выдумать? Вот и смекайте, чудо ли то али надувательство!

— Дозволь, княже! — прокряхтел неизменный Яроок.

— Изволь, жрец!

— Люди! — проскрипел Яроок, закашлялся и, обретя голос и силы, повторил: — Земляки! Недаром молва об Олеге идет, что-де вещий он. Не верил прежде, сам нынче убедился. Дознался я от купцов ромейских, да никому про то не сказывал доселе, что лежит в морях за Царьградом остров, а на острове том велик-камень Хризотил[21]. И чудесен он, ибо волокнист, точно шерсть. А никакой огонь камень сей взять не в силах. Потому, смекаю, коли из шерсти можно сапоги на зиму свалять, так из камня Хризотила того можно не то что одежу какому царю[22]пошить, а и дощек, и листов сотворить для письма. Хитрость ромейская не знает границ. Так не из того ли негорючего камня книги свои сотворили ромеи? — закончил он с воодушевлением.

Загудел народ, заволновался:

— Вздернуть попов!

— Давно пора!

— На кол их, обманщиков!

Олег удовлетворенно усмехнулся, но, подняв длань, восстановил тишину у пристани:

— Жил Осколод, как раб чужого бога, так пусть и посмертие его рабским будет. Я говорю — лежать ему на месте сем без погребения! И пусть чёрные вороны окажут трупу почести, отобедав. Пусть гниет и после смерти в нави, как тлел наяву. Страшен жребий того сердобольного, кем бы он ни оказался, коли решение мое нарушит — тело предателя земле, воде али огню предаст! Что с мертвым телом станется, то и с презревшим слово мое сбудется непременно. Пусть ослушник не молит о пощаде!

А сейчас скажу дружине Осколодовой. Старшинам да воеводам. Виновны вы, что потакали творимому беззаконью, виновны, что кровь мирных землепашцев да вольных охотников проливали. Знаю, держала многих из вас клятва, данная этому мертвецу. Освобождаю всех от присяги Осколоду. Теперь идите, коли сумеете, и поглядите в глаза соседям. А хотите — служите Киеву пуще прежнего, искупайте делом вину, как совесть велит.

— Тебе, что ли, князь, служить? — крикнул один из тех воев, что стоял, как и Добродей, с обнаженным клинком. — Ты так и говори, не стесняйся!

— Чтобы мне служить, это ещё постараться надо, — отвечал Олег громко. — Но за службу Осколоду никого преследовать не стану. И так от обиженных вами, чьи родичи проданы в рабство и влачат дни кто в Булгаре, а кто в Персии, далеко не уйдете.

— Вот же как по полкам-то все разложил! — восхитился Златан. — А коли и забраться в глушь, где никому не известен, от совести не сбежать и не спрятаться.

— Шибко ты совестливый стал, — огрызнулся Добродей, отправляя меч в ножны. — Я до корчмы, — обернулся он к Горяну, внимавшему Олегу, как видно, с почтением. — Тошно. Эх, и напьюсь же сегодня!

— А как же Дира, Агафон? Как же княгиня?! — поддел Златан недавнего приятеля.

Добродей почернел от этих слов, но не ответил, а стал торопливо пробираться сквозь толпу, внимавшую ладной речи Новгородца, от которой самого Добрю чуть не вывернуло наизнанку.