Обитель Тьмы - Антон Грановский

Местность пошла посветлее и поприятнее. Вокруг шумели на ветру кусты, на орешнике щебетали и свистели птицы, в недалекой речке плескалась рыба. Можно было подумать, что путешественники снова вышли из гиблой чащобы к меже.

Странники слегка воспрянули духом. Стрельцы чувствовали себя увереннее от того, что где-то рядом были оборотни-защитники. Газары, конечно, тоже темные твари, но, по крайней мере, изъясняются по-человечьи. А значит, и о цене человеческой жизни разумение имеют.

Рамон долго шел позади и о чем-то негромко переговаривался со стрельцами. Должно быть, рассказывал им о Гиблом месте. Или учил, как выжить в этом жутком, обманчиво безопасном лесу. Потом нагнал Глеба и пошел рядом.

– Как думаешь, Первоход, удастся нам найти «волшебного упыря»? – спросил он.

– Волшебный упырь… – повторил Глеб и усмехнулся. – Никогда не слышал ничего глупее. Хотя как еще назвать тварь, способную отворять врата в иное измерение? – Первоход вздохнул и проговорил усталым голосом: – Не знаю, что тебе и сказать, Рамон. Голица утверждала, будто я сразу пойму, что это он. Но стоит ли верить безумной вещунье?

– Раньше Голица никогда не ошибалась, не так ли? – осторожно вопросил толмач.

Глеб усмехнулся.

– Верно. Но раньше ее не бросали в темницу и не насиловали.

– Если ты не уверен в правоте ее слов… – Толмач покосился на ратников и воеводу Бранимира, шагающих позади, снова перевел взгляд на Глеба и договорил, понизив голос: – Почему ты ведешь этих парней на Кишеньский жальник? Почему не бросил их в паре верст от межи?

– Мне нужен амулет Сорни-Най, – так же тихо ответил Глеб.

Рамон несколько секунд молчал, задумчиво хмуря брови, потом медленно покачал головой и сказал:

– Нет. Причина не в этом.

Глеб посмотрел на друга холодным, насмешливым взглядом.

– Думаешь, ты знаешь меня лучше, чем я сам?

– Может быть, и так. Не каждый способен заглянуть в собственную душу. Свиток ее темен и мрачен, а письмена неразборчивы и почти неразличимы. Я думаю, тебя привела сюда гордыня, Глеб. А еще – ненависть и мстительность. Каждое вторжение темных тварей в Хлынь-град ты воспринимаешь как личную обиду. Не знаю, в чем тут дело. Быть может, в том, что ты пытался стать Демиургом и все еще воспринимаешь Хлынь-град как творение собственных рук.

– А ты, оказывается, психолог. – Глеб прищурился. – Хорошо, убедил: когда снова займу княжий трон, переименую Хлынь в Глебоград или в Глебобург. А лучше назову его Орел. Кажется, города с таким названием на Руси еще нет?

Глеб хотел еще что-то добавить, но вдруг тряхнул рукой и, зашипев от боли, выдохнул:

– А, черт!

– Что случилось? – насторожился Рамон.

– Да ничего. Порезался о ветку. – Первоход скривился и снова тряхнул оцарапанной ладонью. Алые капли крови веером легли на траву. – Угораздило же!

Рамон достал из кармана платок и протянул Глебу:

– На, перетяни.

Глеб взял платок и дважды обернул его вокруг ладони.

– Спасибо, толмач. – Затем обернулся и окинул взглядом дерево со скрюченными ветвями, усыпанными шипами. – Странное дерево. Никогда прежде не встречал такого. Уж не ядовитые ли у него шипы? Эй, поосторожней там! – крикнул он ратникам. – Держитесь подальше от этого дерева!

– Давай осмотрим рану тщательнее, – предложил Рамон.

Глеб дернул щекой.

– Не надо. Боль уже утихла.

– Сколько слов, и все ради одной-единственной царапинки, – с угрюмой усмешкой проговорил воевода. – Может, сложишь во славу своей раны песню?

Глеб рыкнул в ответ что-то невразумительное и, ускорив шаг, зашагал вперед.

Крохотная птичка-падальщица, названная ходоками чивин, спикировала вниз, привлеченная запахом свежей крови, села на мокрую от крови землю и клюнула ее, пробуя на вкус.

Затем, блаженно прищурив отвратительные круглые глазки, хотела клюнуть еще раз, но не успела – обагренный кровью земляной бугор схватил чивина за лапы и принялся заглатывать его, хрустя сухожилиями и хрящами.

Не прошло и минуты, как от птицы осталась горстка обглоданных костей.

Отрыгнув комок перьев, прожорливый ком быстро заскользил по мокрой траве, оставляя за собой влажный и липкий, будто у слизняка, след. Очертания его были нечетки, однако пристальный взгляд – если бы таковой был – легко различил бы в них контур птицы.

Слопав чивина, ком увеличился раза в два и продолжал увеличиваться, пожирая попадавшихся на пути жуков, червей и прочих насекомых, пульсируя и то и дело принимая форму твари, которую только что съел и переварил.