Обитель Тьмы - Антон Грановский

Воеводе Бранимиру не спалось. Он слышал, как на другом конце просторного шалаша, в паре саженей от него, размеренно и ровно дышит Глеб Первоход, слышал, как похрапывает стрелец Найдена и как тихонько булькает носом стрелец Починок.

Спали все, кроме Бранимира и толмача Рамона. Итальянец лежал на ворохе сухой травы, закинув руки за голову, и что-то тихонько, почти беззвучно, нашептывал. Почему-то это нашептывание раздражало воеводу больше всего.

Не выдержав, Бранимир строго взглянул на Рамона, различив в полумраке шатра его точеный профиль, и осведомился:

– Молишься?

Рамон замолчал, повернул к воеводе свою красивую голову и ответил:

– Нет, сударь, не молюсь. Просто мне припомнился один стих из поэмы Лукреция «О природе вещей». Тот, в котором говорится о…

– Избавь меня от этого, – хриплым шепотом перебил Бранимир. – И вообще, тебе давно пора спать. Сегодня ты сослужил всем нам добрую службу, но завтра снова можешь стать обузой.

Рамон ничего не ответил. Некоторое время он лежал с открытыми глазами, глядя на отблески костра, играющие на кожаном пологе занавески. Потом откинул покрывало и бесшумно поднялся на ноги.

– Ты куда? – тихо спросил воевода.

– Пойду прогуляюсь, – ответил Рамон.

Бранимир нахмурился:

– Не дури, толмач. Эти дикари запросто могут тебя прикончить.

– Вряд ли. Ты забыл, что я избранник богов.

Рамон шагнул к выходу, откинул полог и вышел на улицу.

Отойдя от шалаша шагов на десять, толмач-итальянец немного постоял, глядя на ближайший костер и прислушиваясь к тихой беседе дозорных. Газары говорили о недавней охоте, о новых ловушках и о том, как тяжело нынче добыть в лесу пропитание. Они знали, что Рамон стоит поблизости, но не обращали на него внимания.

Наконец Рамону наскучил разговор воинов. Он зевнул, повернулся и побрел к широкому ручью с бьющим у берега ключом в надежде на то, что мерный шум воды навеет на него дрему.

Рамон понимал, что чужеземцу не так уж безопасно бродить по лагерю оборотней. Однако странным образом итальянец чувствовал себя здесь своим. Может быть, причиной этому была победа над Фаркуком? А может быть, сила Гиблого места, которую Рамону довелось так явственно ощутить, сделала его излишне самоуверенным?

Как бы то ни было, но к ручью Рамон шел твердой походкой, не прислушиваясь к звукам ночного леса и не вглядываясь в окружающую его ночную тьму.

Не дойдя до ручья нескольких шагов, итальянец остановился. На широком плоском валуне кто-то сидел и смотрел на журчащий ручей.

Приглядевшись, Рамон понял, что это девушка. Первая девушка, которую Рамон увидел в лагере газаров. Интересно, где она была раньше?

Пораздумав об этом, толмач решил, что, должно быть, у газаров не принято выставлять напоказ своих женщин. Что ж, тем любопытнее будет на нее взглянуть.

Рамону приходилось слышать о неземной красоте лесных женщин, но он не верил в эти слухи. Живя среди деревьев и тратя все силы на выживание, трудно сохранить кожу мягкой, а фигуру красивой, даже если природа щедро одарила тебя этим при рождении.

Под ногой толмача хрустнула ветка, и девушка обернулась. Свет луны упал ей на лицо, и Рамон убедился в том, что слухи о красоте лесных женщин не преувеличение. У девушки было худощавое, чуть вытянутое лицо, раскосые темные глаза и густые черные волосы, отливающие синевой.