Новый дозор - Сергей Лукьяненко

— Мне это нравится, — сказал я, вспоминая московские ларьки с шаурмой, где одетые в грязные халаты «повара» стругают с гриля мясо непонятного происхождения. — Как они этого добились?

— Жестокой диктатурой, — усмехнулась Арина. — Ты же большой мальчик, должен понимать, что четко работающий транспорт, порядок и безопасность на улицах, вежливые люди и хорошая медицина — это все достижения диктатуры.

— О да, Лондон тому примером, — саркастически сказал я.

— Конечно. Просто у англичан период диктатуры уже кончился. Больше не огораживают земли, выгоняя крестьян из дома, и не вешают детей за кражу носовых платков. Больше не продают в Китай опиум под дулами пушек, подсаживая на него четверть населения страны. Больше не выкачивают сокровища из колоний. Британцы хорошо потрудились для диктатуры и заслужили право на демократию, толерантность и плюрализм.

— Интересный взгляд на мир, — сказал я.

— Честный, — отпарировала Арина. — Сам знаешь, «джентльмен к западу от Суэца не отвечает за то, что делает джентльмен к востоку от Суэца…» Да что нам британцы? А ну-ка, вспомни, чем из истории нашей страны ты можешь гордиться? Военными победами? Присоединением территорий? Полетами в космос? Заводами и электростанциями? Могучей армией и всемирно известной культурой? Так все оно, Антошка, сотворено при тиранах и диктаторах! Санкт-Петербург и Байконур, Чайковский и Толстой, ядерное оружие и Большой театр, Днепрогэс и БАМ.

— Ты, никак, старая, в коммунисты подалась, — буркнул я.

— С какой стати? — фыркнула Арина. — Я про твердость власти, жесткость ее, если угодно. Политические гримасы меня не интересуют.

— Ну а к чему все эти достижения, если Санкт-Петербург был построен на костях, а в Советском Союзе нельзя было купить туалетной бумаги?

Арина улыбнулась.

— Да к тому же, что европейские колонии в Африке и Азии, английские огораживания с разорением крестьян, американские рабы на хлопковых полях… и вечные кровавые войны по всему миру. Вначале страна жиреет и процветает — не путай с народом, речь именно о стране! Потом правители мягчеют, народ расслабляется — и начинается спокойная вольная жизнь. Римские легионы уже не маршируют по приказу Рима, а спокойно загнивают в какой-нибудь Иудее. Аристократия предается своим порокам, народ своим… разница только в цене шлюх и гастрономических изысках. А под боком уже подрастают злые, голодные и связанные единой жесткой волей, которые смотрят на бывшую могучую державу как на вкусный обед. И тут уж два варианта — либо страна встряхнется и снова начнет жить, хоть народу от этого придется ох как не сладко… Либо страна умрет. Вместе с народом, конечно. Станет частью той самой диктатуры, от которой ушла и к которой не хотела возвращаться. Вечный круговорот силы и слабости, жесткости и мягкотелости, фанатизма и терпимости. Повезло тем, кому выпало жить в начале эпохи покоя, когда и аристократ уже не может затравить простолюдина собаками, и простолюдин не отстаивает свое право бездельничать. Это и называют золотым веком… только длится он куда меньше.

— А может быть счастливо то общество, где этот баланс достигнут? — поинтересовался я.

— Конечно, — кивнула Арина. — Только он не может быть достигнут надолго. Я как-то спорила об этом с одним питерским студентом, смышленый был парень. Объясняла ему, что общество — оно балансирует на лезвии бритвы. С одной стороны вялость и смерть, с другой — жесткость и жизнь, и хорошо бы пройти посередине — да только долго на лезвии не устоять. Но он так и не согласился, упрямый был и в коммунизм сильно верил.

— Да, насколько я понимаю, он так и не согласился, — задумчиво сказал я. — Ладно, Арина. Я не готов спорить.

— Ты тоже не согласен, — кивнула она. — Понимаю. Это молодость, Антон. Не беспокойся, она пройдет.