Отягощенные злом. Нет пути назад - Александр Афанасьев

Город Казвин относительно небольшой – всего около полумиллиона населения, находился северо-западнее Тегерана на стратегической автодороге Тегеран – Тебриз – Ереван. Обычный город в Приэльбрусье, тут рядом был крупный цементный завод, а в самом городе – несколько заводов ЖБИ и стройматериалов – обслуживать строительство в Тегеране и Куме. После свержения шаха этот город отказался подчиняться временному правительству и объявил себя на осадном положении, после чего было совершено несколько попыток его штурма, бестолковых и предпринятых полевыми командирами, а не по решению Шуры. Все эти попытки провалились. Сейчас население этого города увеличилось примерно в полтора раза за несколько дней – беженцы. На картах командования город и прилегающие районы числились как «договорные»: сразу после начала «Тайфуна» местные жители вышли на русское командование и заявили о признании русской власти, после чего их оставили в покое. Зачистку здесь не проводили и даже не пытались провести, местные дали гарантии, что в городе нет боевиков, а мест, где следовало провести зачистку, было достаточно и без этого. На оперативных картах город числился «зеленым»[15], то есть безопасным, такой вот каламбур. Однако, как известно, в тихом омуте…

Два автомобиля, держась на расстоянии прямой видимости друг от друга, но и не приближаясь друг к другу слишком, чтобы их невозможно было расстрелять одновременно из засады, кои на этих дорогах не редкость, ранним утром 1 сентября держали путь от взбудораженного Тегерана, одного из крупнейших городов Азии, к Казвину. Во всей огромной Империи был день знаний, но здесь, на ее новых рубежах, знаниями и не пахло…

Войск здесь не было, армия прошла южнее, и дорога была забита беженцами. Забита, потому что топлива не было, машины встали: в стране, входящей в десятку крупнейших в мире газо– и нефтедобытчиков, на колонках не было никакого топлива, ни за какие деньги. Люди просто жили у обочины дороги, у своих машин, подхваченные с места жестоким вихрем войны, и взгляды, какие они бросали на идущих рядом с дорогой два пикапа с вооруженными людьми, были отнюдь не добрыми…

Беженцы – те из них, которые появились первыми, – жили здесь уже неделю, с самого начала наступления русской армии, когда стало понятно, что никакие шахидские атаки, никакие людские волны, никакое умоисступленное поминание Аллаха по несколько раз в минуту не остановит накатывающийся на страну вихрь наступления одной из самых мощных сухопутных армий мира. Люди бросились бежать, что показательно – бежать не на Восток, в Афганистан, в котором по-прежнему был почти чистый шариат, а на Запад, навстречу наступающей русской армии в надежде, что помогут. Но помощи пока еще не было, и бензина не было, и вот они обосновывались здесь, в прохладных предгорьях Эльбруса, копали землянки, выставляли палатки из брезента, сорванного с тентованных грузовиков, как-то решали вопрос с пищей. Конечно, среди них были и те, кто бросил оружие и попытался скрыться от возмездия… кому-то это даже удастся. А остальные… просто пытались выжить и ненавидящим взглядом провожали машины ехавших по делам вооруженных людей. Нет, они не ненавидели русских, они ненавидели всех. Люди с оружием взбунтовались и стали решать, как должно жить все общество. Люди с оружием стали загонять безоружных людей на стадионы и расстреливать их. Люди с оружием сделали оружие единственным аргументом, единственным законом, какой только был на многострадальной этой земле, и всего за пару месяцев заставили людей с грустью вспоминать привычный страх при Шахиншахе (потом это додумаются назвать рабским сознанием персов, хотя персы очень гордые люди). И теперь пришли другие люди с оружием, но обычные люди уже не верили, что все будет хорошо. Им было ненавистно теперь любое оружие…