Аспект-Император. Книга 2. Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

Но в то же время Мимара видит и нетронутые покровы – героизм и жертвенность. Чистота преданности. Золото искренней любви. Сияние верности и умения хранить тайну. Густая синева стойкости.

Сутадра все же хороший человек, сломленный, вынужденный вновь и вновь терзаться угрызениями совести перед неприступными стенами обстоятельств. Человек, который не смог противостоять непреодолимому. Человек, зажатый в тиски истории…

Раскаяние. Вот что им движет. Вот как он оказался среди скальперов. Из-за желания пострадать за свои грехи…

Воистину его можно полюбить – этого молчаливого чужака! Невозможно, постигнув все это, не полюбить из сострадания. Она проникается этим чувством, охватив внутренним взором его трагическое прошлое. Познав его, как верная подруга, как спутница жизни.

И знает, что он обречен.

Он возит ногами по прибрежной глине, устремив глаза в невидимое другим. Хватает ртом воздух, и она видит, что стрела почти касается задней стенки глотки. Он скулит негромко, будто умирающий ребенок или щенок.

– Ш-ш-ш, – бормочет Мимара пылающими губами. Слезы струятся по щекам. – Рай, – лжет она. – Тебя ждет рай…

Над ними нависает сумрачная тень. Капитан, знает она, не глядя. Подняв голову, с закрывшимся Оком Судии, она все же замечает горящие угли глаз на его почерневшем лица…

Подняв ногу, Косотер бьет по стреле. Древко втыкается в плоть. Тело Сутадры дергается и застывает.

– Сгниешь там, где упал, – говорит Капитан с напускной резкостью.

У Мимары перехватывает дыхание. Есть какая-то мягкость в уходе кианийца, ощущение, сходное с тем, когда огонь гаснет в рассыпчатом пепле. Она поднимает руку, чтобы стереть онемевшими пальцами отпечаток сапога с носа и бороды мертвеца, но не может заставить себя прикоснуться к сереющей коже.

– Слабость! – кричит Капитан остальным. – Ущербы напали потому, что почуяли нашу слабость! Хватит! Никакого уныния! Больше никакой бабской жалости! Это Тропа!

– Великий Поход! – торжествующе взвизгивает Сарл.

– А я тут – воплощение Закона Тропы! – резко обрывает его Капитан.

Ксонгис изменил курс, провел людей подальше от той части леса, куда скрылись Ущербы. Сутадру так и бросили, растянувшегося в грязи, со сломанной стрелой, торчащей из распухшего лица. Скальперы остаются лежать там, где упали, – таков Закон Тропы. И вскоре исполинские стволы скрывают его от глаз.

Сутадра всегда был загадкой для Акхеймиона, так же, как и для остальных. Галиан порой забавы ради устраивал кианийцу допрос, чтобы узнать его мнение, и неизменное молчание расценивалось как знак согласия.

– Смотрите! – вскрикивал он под общий хохот. – Даже Сут это знает!

Бывают такие люди, особенно среди мужчин. Наглухо замыкаются, до конца жизни молчат, отвечая только взглядами, пока и глаза не становятся непроницаемыми. Можно побиться об заклад, многие были в смятении из-за незрелости чувств. И поскольку неведение бесстрастно, они сами кажутся неподвижными, невозмутимыми. Вот какова сила молчания. Кто знает, думал Акхеймион, Сутадра был лишь слабовольным глупцом, малодушным трусом, скрывающимся за маской апатии.

Но в его памяти он останется стойким человеком.

И все же, чем объяснить поведение Мимары? Ее слезы. Последовавшее молчание. Бегство из подземелий Кил-Ауджаса должно было притупить ее восприимчивость к жестокости. Старик пытался вызвать ее на разговор, но она только отводила глаза.

Тогда Друз, поравнявшись на время с Галианом и Поквасом, решил расспросить их об Ущербах. Разбойники обитали в Косми около пяти лет и за этот срок успели стать проклятьем Длинной Стороны. Поквас презирал их до глубины души: нападение на своих зеумец считал последним предательством. Галиан отзывался о них с той же кривой ухмылкой, как и обо всем прочем.

– Чтобы творить такое, нужно обладать душой чернее твоей шкуры! – рявкнул он, подначивая приятеля.

Акхеймион был склонен согласиться.

Одно дело – охота на шранков. Совсем другое – на людей, охотящихся на шранков.

Они рассказали Друзу историю предводителя Ущербов Пафараса, бывшего адепта Школы «Мисунсай», который напал на Клирика. По слухам, он был из знатного рода, нарушивший тайные соглашения: кардинальный проступок для Школы наемников. Его изгнали лет десять назад, тогда он скрылся в глуши.

– Он был первым отступником, польстившимся на Священную Награду, – объяснил Галиан. – Эдаким самоуверенным дураком, одним из тех, кто переворачивает мир с ног на голову, когда оказывается на краю. До смешного высокомерный. Говорят, он был объявлен вне закона за сожжение имперской таможни в одном из старых лагерей.

Так вот появились эти Ущербы. Скальперы то и дело пропадали в глуши, которая словно бы их поглощала.

– Налетают в мгновение ока, – сказал Поквас. – Бежать бесполезно.

Но все же после налетов оставались выжившие, и слава о бесчинствах Ущербов росла и множилась.

– Известнее, чем Шкуродеры сделались, понимаешь, – весело отозвался Галиан. – Единственные и неповторимые.

Акхеймион несколько раз украдкой взглядывал на Мимару во время разговора, до сих пор озадаченный ее бледностью и неверной поступью. Неужели она каким-то образом сблизилась с Сутадрой?

– Он принял смерть, выпавшую ему, – произнес Друз, возвращаясь к ней.

– Сутадра… – добавил он в ответ на ее резкий взгляд.

– Почему? Почему ты так говоришь? – яростно откликнулась девушка. Глаза ее заблестели от слез.

Чародей сглотнув, поскреб бороду, напомнив себе об осторожности при разговоре с Мимарой.

– Я думал, ты оплакиваешь его утрату.

– Око, – огрызнулась она. – Оно открылось. Я увидела… увидела его… его жизнь…

Следовало догадаться.

– По его мукам я скорблю, – произнесла она.

«Мукам, которые ты разделишь с ним», – добавил ее взгляд.

Друз Акхеймион провел немало лет в сознании, что он проклят. Само бессилие перед этим фактом через какое-то время заставляло и его казаться блажью, бездумно отметать по привычке. Но за годы эта истина прокралась внутрь, пугая видениями тысяч адептов, их теней, вопящих в бесконечной агонии. И, несмотря на то что он давным-давно отрекся от их догматов, порой его губы шептали первый из них: «Утратив душу, обретаешь весь Мир».

– И на эти мучения будешь обречена и ты, требуя обучить тебя, – сказал он, имея в виду колдовство, почитаемое богохульством.

После этого Мимара перестала с ним разговаривать – проклятая двойственность! Он злился, пока не осознал, сколько дней минуло с их последнего гностического урока. Все казалось необязательным после Кил-Ауджаса, а движение замедленным, будто во все сочленения попал песок, мешая двигаться по-старому. У него не хватало сил обучать, поэтому он просто счел, что и у нее недостает решимости учиться. Но теперь он задумался, что еще могло стать причиной ее внезапно угасшего интереса.