Полвойны - Джо Аберкромби

– Ха! – бросил он через плечо, в восторге от негаданного спасения.

– Не смейся! – прикрикнула Колючка, по-прежнему налегая на крюк. – Лезь!

Крошащаяся кладка в обилии предоставляла выемки для рук и ног, поэтому поначалу он продвигался быстро и мурлыкал под нос. В воображении скальды заводили песнь о Колле Хитроумнике, который стремительно, как гагара в полете, покорил неприступные стены Мыса Бейла. Рукоплескания в его честь во дворе цитадели Торлбю лишь раздразнили вкус. Кажется, быть знаменитым, почитаемым и любимым не так и плохо. Совсем не плохо.

Однако боги обожают смеяться над людским счастьем. Как хорошая мачта, устои постепенно сужались к вершине. Желоб между ними мельчал, ветер и ледяной дождь хлестали в него напрямую и отвешивали Коллу такие оплеухи, что он перестал слышать собственный напев. Хуже того, щель ширилась, тянуться за опорой приходилось все дальше, пока не осталось иного выбора, как оставить один контрфорс и лезть по углу между другим быком и стеной. Холодные, как лед, обросшие склизским мхом камни вынуждали то и дело стопорить подъем, чтобы отлепить с лица мокрые волосы, вытереть саднящие руки и подышать теплом на занемевшие пальцы.

Последняя пара шагов людской отвесной стены длилась дольше всего прежнего вкупе. За плечом тянулось убийственной длины вервие – отяжелевший от дождя канат гнул к земле сильнее доспехов, мотался под ветром и обдирался о края расселины. Коллу в жизни не выпадало более сурового испытания. Мышцы стонали, их сводило и дергало – предел выносливости позади. Даже зубы ломило от боли, но повернуть обратно было еще опасней, чем двигаться дальше.

Колл выбирал выемки и уступы столь же тщательно, как корабельщик обстругивает киль, зная, что одна ошибка – и камни у подножия размозжат его в рыбий корм. Напряженно осматривал кладку при свете луны и вспышках зарниц, выгребал грязь со мхом из стыков – камни крошились здесь, как заветренный сыр. Он старался не думать о зияющей пропасти под собой, о свирепых воинах, возможно, поджидающих наверху, или о…

Камень раскололся под закоченелыми пальцами, и рука потеряла захват, накреняясь над пропастью, он заскулил, каждая жилка на сведенном от напруги предплечье полыхала огнем. Он ногтями скреб камни, раздирая старый плющ, пока, наконец, не обрел устойчивость.

Он вжался в стену и наблюдал, как камешки сыплются вниз, скачут вдоль веревки к разломам среди эльфийских глыб и челноку, который мотает сердитая зыбь.

Показалось, будто мать прислонилась к его груди и напомнила, как грозила пальцем и отчитывала оседлавшего мачту сына.

Слазь оттуда, пока башку не разбил!

– Но не могу ж я всю жизнь просидеть под одеялом? – прошептал он под гулкое буханье сердца.

Сладость облегчения Колла была достойна легенды, когда он заглянул через бойницу и увидел, что боевой ход, шире дороги, под секущими каплями дождя – покинут и пуст. Он со стоном перевалился через край, подволок за собой веревку и плюхнулся на спину. И лежал, глотая воздух, пытаясь вновь нагнать кровь и разработать отекшие пальцы.

– Вот тебе и приключение, – прошептал он. Оскальзываясь, приподнялся на четвереньки и уставился на Мыс Бейла. – Бо-о-женьки мои…

Отсюда, сверху, сразу верилось, что перед тобой сильнейшая крепость мира и ключ ко всему морю Осколков.

Тут высились семь безмерных башен с безмерными же стенами между ними: шесть построили эльфы – на идеальной глади камня поблескивала влага, а одну кургузую и неуклюжую – люди, чтобы заткнуть брешь, оставшуюся после Божия Сокрушения. Слева от Колла пять башен вырастали из Отче Тверди, две же справа выдавались за край утесов, вынесены в Матерь Море. Натянутые меж ними цепи срезали волны, закрывая путь в гавань.

– Боженьки вы мои! – опять прошептал он.

Гавань кишела судами – в точности по слову принцессы Скары. Не меньше пяти десятков – от малюсеньких до здоровенных громад. Флот Йиллинга Яркого, как младенец, мирно спал под надежной защитой могучих эльфокаменных рук крепости. Голые мачты едва-едва шевелились – как бы ни ярилась Матерь Море снаружи.

От причалов сквозь скальный берег поднимался длинный скат до просторного внутреннего двора. Там вкруговую громоздилось с дюжину зданий, разной постройки и возраста. Крыши складывались в несочетаемую путаницу мшистого тростника, треснутой черепицы, блестящей под ливнем слюды; вода из разломанных труб орошала мощеный двор. Целый город лепился к изнанке исполинских эльфийских стен – свет просачивался из щелей сотен от непогоды забранных ставнями окон.

Колл вывернулся из объятий веревки, а после проклял свои непослушные пальцы, пока обматывал ею зубцы и остервенело затягивал мокрые узлы, чтоб выдержали наверняка. Наконец, он вымучил из себя улыбку:

– Пойдет.

Вот только боги обожают посмеяться над людским счастьем, и его улыбка моментом сошла на нет, стоило лишь обернуться.

По боевому ходу навстречу ему тяжело трусил воин: в одной руке копье, в другой мерцает фонарь. По ссутуленным плечам ратника хлопал отяжелевший от капель плащ.

Первым позывом было бежать. Но первопроходец заставил себя повернуться к стражнику спиной, равнодушно опереть башмак о бойницу и безмятежно разглядывать море, словно лишь здесь на всем свете ему дарован кров и приют. И безмолвно взмолился Той, Что Прядет Небылицы. Так или иначе, от Колла ей доставалась уйма молитв.

Услыхав близкий шорох сапог, он повернулся с ухмылкой:

– Здорово! Приятный вечерок, чтоб побродить по стенам.

– Не скажи. – Ратник поднял фонарь и пристально присмотрелся к собеседнику. – Я тебя знаю?

По говору похож на ютмарчанина, и Колл бросил кости, положившись на удачу:

– Не-а, я из инглингов.

Подсунь человеку добрую ложь, и он сам выложит тебе правду.

– Из парней Люфты?

– А то. Люфта отправил меня на стены с проверкой.

– Серьезно?

Если доброй лжи одной несподручно, то на выручку сгодится и правда:

– Айе. Видишь, эти два устоя? Люфте втемяшилось в голову, что кто-нибудь сможет пролезть наверх между ними.

– Такой ночью?

Колл подхихикнул:

– Знаю, знаю, ума в этом – как в шапке, полной лягушек, но если Люфте втемяшится…

– А здесь чего? – встревоженно спросил ратник, озирая веревку.

– Чего здесь такого чего? – переспросил Колл, вставая перед ней. Ложь вся вышла, а вместе с нею и правда. – Ты чего?

– Вот того, твою… – Стражник выкатил глаза в тот миг, когда черная ладонь склеила ему рот, а черное лезвие продырявило шею. За его лицом показалось лицо Колючки, не отчетливее тени под струями ливня – одни глаза выделялись белым на обмазанной смолой коже.

Она бережно опустила на загородку поникшее тело воина.

– Куда мы денем труп? – Колл на лету поймал выпавший фонарь. – Нельзя его тут…