Зимний излом. Том 2. Яд Минувшего. Часть 1 - Вера Камша

Секретарь Левия походил на секретаря Адриана, как морискилла на коршуна. Брат Козимо вышагивал как капрал, белобрысенький Пьетро косился перепуганной левреткой.

— Я не слишком быстро иду? — прошелестел монашек, тряся четками. — Если Ее Высочество…

— Не слишком, — отмахнулась Матильда, взбираясь по скользкой от мокрого снега лестнице. Вообще-то старухе с юга при виде губок бантиком и голубых глазок полагалось рассиропиться, а было противно и стыдно. За себя, семнадцатилетнюю, влюбившуюся в слезливого принца. И за белокурого внука, на второй день царствования угробившего прорву народа.

— Осторожней, здесь порог.

— Вижу. — С Левием следовало говорить раньше. Если кто и мог удержать внука, так это кардинал, да и то до коронации, а теперь вино прокисло, остался уксус. Хочешь — пей, хочешь — лей…

— Ее Высочество к Его Высокопреосвященству!

— Спасибо, Пьетро, вы свободны.

Перед кардиналом следовало преклонить колени, но колени болели, да и пришла она не к духовнику, а к другу Адриана.

— Мы можем пройти в исповедальню. — Кардинал выглядел хуже некуда, одно слово — Дора. — А можем выпить шадди. Или моя принцесса желает чего-нибудь покрепче?

— Покрепче, — не стала ломаться Матильда, — и побольше.

Левий усмехнулся, отпер бюро, вытащил внушительный четырехгранный графин.

— Настойка на зеленых орехах, — объявил он, — помогает при болезни сердца. Или печени, или еще чего-нибудь. Главное, помогает, но шадди я все равно сварю. Для себя — вы можете не пить.

— Совсем не ложились? — Запах шадди, дыма и свечей, такой знакомый и спокойный. Прикроешь глаза — молодость, откроешь — старость.

— Ложился, — заверил кардинал, разливая настойку в знакомые до одури серебряные стопки. — Генерал Карваль закончил свои… благие дела еще вчера, в городе спокойно, Эпинэ придет в себя завтра или послезавтра. И почему мне было не лечь?

— Выспавшиеся люди выглядят иначе, — уперлась Матильда, принимая стопку.

— Лежать не значит спать. — Левий пошевелил лопаткой темный песок. — Когда и думать, если не ночью?

Адриан тоже ночи напролет думал и пил шадди. И жаровня у него была такой же, со спящими львами.

— Юнний шадди не пьет. — Кардинал то ли проследил взгляд гостьи, то ли просто догадался. — И не шадди тоже. Преосвященный Оноре отдал мне жаровню Адриана и кое-что из его вещей. Из его личных вещей, их было немного. Так что вас беспокоит?

Матильда допила настойку и поставила стопку на стол черного дерева. Напиток был крепким, почти тюрэгвизэ, только вместо перечного огня — вяжущая горечь.

— Я ничего не могу сделать, — призналась принцесса то ли себе, то ли Левию, то ли умершему Адриану, — ничего…

— Церковь дарит утешение многим, но не нам с вами, — мягко произнес кардинал. — То, что произошло, уже произошло. Вы можете что-то изменить? Я — нет! Значит, надо жить дальше. Вам сейчас плохо, но разве это первый раз?

— Не первый. — Матильда потянулась за графином, но Левий ее опередил. Булькнула, полилась в серебряное наследство коричневая с прозеленью струя. Вот бы напиться до потери если не сознания, то памяти.

— Что вас напугало? — Его Высокопреосвященство вытащил свою посудину из жаровни и, сощурившись, переливал шадди в чашки. — Армии на границах? Дора? Айнсмеллер?