Корона для «попаданца». Наш человек на троне Российской Империи - Сергей Плетнев

Однако в Москве кабы еще не лучше, чем в Питере. Посля тех событий, когда государь наш за честь своей нареченной вступлялся, повелел батюшка его, царь-самодержец, ехать нам всем в Первопрестольную, чтоб там, значит, сберегать государя нашего от лихих людей да и от прочих напастей. Той же неделей мы и отбыли.

А в Москве-то оказалось совсем вольготно. Лишних людей к государю не идет, новых – немного. Генерал Духовский зачастил: почитай, каженный день приходит. Ох, они с государем спорят, а вернее – государь учит его, как мальчишку какого, а тот, даром что государя на сорок годков постарше будет, а только охает да вопросы разные задает. Только и слыхать: «группа армий», «рубеж сосредоточения», «оперативный тыл», «точка выхода», «стратегический тыл», «резерв главного командования»… Вот ежели к ним генерал Бреверн де Лагарди приходит, так они замолкают, так только что-то бубнят, а посля ну хохотать. «Бревном» они его кличут. Да то сказать: бревно он и есть. Чему у них научится, когда сам ничему учиться не хочет? И чему он их научит, коль сам ничего не знает? Только на балах танцевать, да мадамам комплимент делать. А танцевать на балах наш государь отродясь не любил…

Градоначальник московский, князь Долгоруков, сам-то к нам редко ездит, а вот государя к себе приглашает куда как часто. Наш-то государь прост и добр, к пожилому человеку, который ему не то что в деды – в прадеды годится, самому съездить зазорным не считает. И мы с Филимоном, дружком моим задушевным, с государем каждый раз ездим. Тут уж разговоры другие: про Москву-матушку, про то, как что в ней уставить да обустроить. Вот, к примеру: на той неделе приехали к государю с самой Германии от тамошнего торгового человека Сименса инженеры, транвай – конку безлошадную ладить. Так вот уж государь сразу к князю Долгорукому – давай, мол, князь, в Филях завод ставить. Князь, кряхтит, охает, каждую копеечку высчитыват. А потом подхватился, ровно молодой, рукой по столу вдарил. «Ваше высочество, – говорит, – будет так! Коли денег не хватит – купечество московское тряхнем, хоть до черного волоса оберем, а транваю – пустим!» Следующим днем в Москву Александр Михайлович Рукавишников, друг государев первейший, стариннейший, примчался. Не один – с ним своих инженеров с полдесятка, да еще крепкие люди, денежные. Транвай, мол, нам без надобности, а вот в заводе долю иметь – наше почтение! А Александр Михайлович в дар Москве какие-то станки дает, так князь Долгоруков аж прослезился. «Жив, – говорит, – буду, сквитаемся с тобой молодец-нижегородец!» И сам тут же на транвай пятьдесят тысяч подписал.

Тем же вечером государь с невестой Рукавишникова принимали. Александр Михайлович еще двадцать пулеметов привезли, да авто – пять штук. А с автомобилями инструкторов из своих людей. Все это по учебным гвардейским ротам роздали, а лично для государя Рукавишников какое-то ружье привез, сказал «автоматический дробовик». Другим днем государь его испытывать возил, да про то отдельная история.

Так вот, после того как государыня будущая уйти изволили, государь вместе с Александром Михайловичем в кабинет ушли, только водки себе туда приказали да закуски какой-никакой. Двери-то они плотно затворили, да нам с Филимоном по должности положено при государе неотлучно пребывать. Вот мы под дверями и стоим, да с нами Еремей Засечный – Рукавишникова верный человек. Так вот, стоим мы втроем и вдруг слышим, там, в кабинете сначала вроде как зашумели, заспорили, все про какую-то «энергетику» говорят. Рукавишников «валютный резерв» требует, а государь его, в полный голос, жидовичем почему-то покрестил. Громко так, практически криком: Абрамович ты, мол, Абрамович и есть! Еще что-то странное добавил: челси, какой-то, говорит, тебе только не хватает! Потом пригрозил на Чукотку сослать, а Рукавишников только хохочет в ответ. Государь тоже засмеялся, ну у нас с Махаевым как отлегло: жаль было бы Рукавишникова к самоедам посылать, человек-то он неплохой, душевный…

Немного времени прошло, слышим: они там песни петь стали. Поначалу вроде знакомые, а дальше… Переглянулись мы с Филей: нам-то эти песни слыхать уже доводилось, давненько, правда…

Как из Японии проклятой, опосля убийства государева брата, плыли мы, так государь напился крепко, да принялся глотку драть.

Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой,

Мы в смертный бой идем за честь родной страны.

Пылают города, охваченные дымом,

Гремит в седых лесах суровый бог войны.

…Вот и снова мы песню эту, про артиллеристов и какого-то Сталина, услыхали. Смотрим с Махаевым друг на дружку, потом давай Засечного пытать: слыхал ли он когда эту песню? Тот отнекивался поначалу, а потом признался – как, грит, Ляксандра Михалыч задумается над чем крепко, то непременно про этого Сталина вполголоса петь начинает. И про артиллеристов, которые за нашу Родину «огонь, огонь…». Значит, думаю, и Рукавишников эту песню знает, откуда только… А в кабинете точно на два голоса поют. И про будущую войну опять пели, и про Москву еще что-то, что, мол, кто поет о столице, тот о стали песни распевает! Затем уже и вовсе странно стало: поют вроде песню знакомую, а слова ну вовсе не те:

Есть на Волге утес.

Он бронею оброс,

Что из нашей отваги куется!..

И дальше про то, что утес этот стальным городом называют. Тут и Засечный глаза вылупил, понять не может: какая такая битва, да еще и с немцами, возле Стальграда идет? А мы уже другое слышим: у них там вроде как бой не бой, драка не драка, а только пыхтят оба, выдыхают резко. Потом – ба-бах – стол опрокинулся.

Ну, тут уж мы влетели в кабинет, все втроем. Дверь только схрупала. Глядим – глазам не верим: государь с Рукавишниковым ногами машут, друг дружке, стало быть, удаль свою показывают. Нас увидали – сперва оба с лица помрачнели. Потом Рукавишников и говорит государю:

– Стало быть, было бы нас сейчас двое против троих. И, думаешь, не отбились бы?

Государь усмехнулся и эдак вот губу скривил:

– Отбились бы? Да и без моей помощи эта парочка вас бы обоих враз уделала!

– Ой-ой-ой! Привык, что «пластунский бой» в эти времена – вундервафля, и думаешь, что рукопашный бой в России за сто лет не усовершенствовался?

Государь покривился слегка и говорит, да так чисто и твердо, ровно и не пил вовсе (а на полу меж тем три штофа пустые лежат!):