Чаролом - Блейк Чарлтон

Ночью, прячась от зимних сквозняков под плотными одеялами, Никодимус и Франческа нежно занялись любовью. Пусть теперь это происходило не так часто, как прежде, но любовь была одной из немногих вещей в их жизни, которая никогда не несла разочарований.

Никодимус проснулся от ночного кошмара. Комнату освещали сразу три луны. Ему снилась дочь. Он снова был в кратерном озере и плыл к берегу с её безжизненным телом на руках. Однако на сей раз Никодимус так и не смог выбраться на камни: в воде его разбил паралич, и они с Леандрой пошли ко дну.

Постель вдруг показалась ему невозможно жаркой. Взяв одно из одеял, Никодимус набросил его на плечи и вышел на деревянный балкончик. Поместье находилось на вершине холма к северу от центра города. Ясно были видны редкие огни масляных ламп на улицах и широкая река, сверкающая при свете лун. На холмы и чернеющие на том берегу леса медленно наползал туман. Холодный воздух пах кипарисами и морем.

Никодимус поплотнее закутался в одеяло, задумавшись о Звёздной академии. Теперь её тёмные башни были укрыты снегом. Вспомнил себя ещё маленьким мальчиком, магистра Шэннона. Никодимус глубоко вздохнул, потом выдохнул, и пар его дыхания полетел перистым облачком в холодном сиянии лун. Магистр Шэннон стал для Нико настоящим отцом, единственным, которого он знал. Стало любопытно, по-прежнему ли нуминусный призрак Шэннона обитает в некрополе под цитаделью Звездопада.

Пожалуй, решил Никодимус, пришло время и ему тоже подумать о духописи. Не то чтобы он собирался заняться написанием призрака прямо сейчас, однако вопрос стоило обмозговать.

Порыв ветра растрепал его длинные волосы, и Никодимус собрал их в хвост. Это напомнило Авил, окружённый продуваемой всеми ветрами саванной. В голове возник образ Леандры, плывущей на катамаране по ярко-синему морю.

Дочь, более чем кто-либо другой, кого он знал, обладала безграничными духовными возможностями, пугающими и вместе с тем – благородными. Никодимус подумал о тех, кого Леандра убила, и тех, кого спасла. Дочь ушла далеко и с каждым годом уходила всё дальше. Его посетила пустая, если не глупая, фантазия, что, очень постаравшись, он мог бы услышать особенную тишину, оставленную после себя дочерью. Ему представлялось, что в момент её смерти мир охватила звенящая тишина, которая будет длиться и длиться до тех пор, пока Леандра не вернётся. Если, конечно, она вообще вернётся.

С этой застарелой сердечной раной Никодимус боролся уже двенадцать лет, но так и не смог привыкнуть к зияющей дыре в груди. Разве что, глядя, как теперь, на белые шапки горных вершин, удавалось немного отвлечься.

Эти горные пики помогли Никодимусу стряхнуть мрачные мысли. Он вступал в благополучную, но заключительную стадию своей жизни. Седовласый профессор, наблюдающий, как судьба семьи переплетается с судьбой молодого города. Хотя его место было в академии, он вполне ещё мог отправиться исследовать раскинувшийся перед ним континент, изобилующий реликвиями прежней цивилизации. Неизведанные земли, где ждали любовь, кровь, желание и отвращения. Всего вдоволь. Так было прежде, и так будет впредь. Вот только всё это откроется другим, а не ему.

Новые приключения ждут новых героев. Того же Таркэма, когда тот подрастёт.

– Нико! – послышался за спиной сонный голос Франчески.

Обернувшись, он увидел жену, выходившую на балкон. Её обнажённая кожа бледно сияла в лунном свете. Он укрыл Франческу своим одеялом, и она благодарно прильнула к нему. Никодимус в который раз залюбовался её светлой кожей на фоне своей смуглой и поплотнее запахнул одеяло.

– Ноги мёрзнут, – пожаловалась она, уткнувшись ему в подмышку.

– Зато, смотри, на небе все три луны.

– Они никуда не денутся, даже если мы вернёмся в постель, – она потёрлась подбородком о его грудь. – Опять приснился кошмар, да? О Леандре?

– Всё быстро закончилось.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Теперь да.

– Ну, что? Идём в кровать?

– Идём, – Никодимус бросил прощальный взгляд на далёкие горы.

После лунного балкона спальня казалась совсем тёмной. Они забрались под одеяла, и Никодимус принялся слушать дыхание Франчески.

На самом пороге между явью и сном он вновь изумился безграничным возможностям добра и зла, которые смогут проявиться в человечестве теперь, когда появилось так много выдающихся авторов.