Мама для наследника - Юлия Журавлева

Так прошло две недели. В очередной раз, строго по расписанию направляясь кормить наследника (до сих пор безымянного, кстати), я вышла из своей комнаты, от моей двери до двери детской ровно тридцать шагов. Я прошла с десяток, как вдруг почувствовала сильное головокружение. Остановилась, но лучше не стало. Ладно, сейчас дойду до детской, там отлежусь на диване, хотя кормить ребенка, когда зажили наложенные после родов швы, начала сидя. Я медленно пошла вперед, держась за стенку. Перед глазами стояла темнота, хорошо, что идти нужно по прямой. Еще десять шагов. Стало совсем плохо, я села на пол, прислонившись спиной к стене. Темнота перед глазами не думала рассеиваться. При этом слухом, тоже притупившимся, но еще воспринимающим звуки, я улавливала шаги и голоса проходящих мимо людей. Никто не останавливался. Я легла на пол, к черту все, не собираюсь просить помощи! Да и кто поможет скандально известной несостоявшейся детоубийце и жрице самого жестокого темного бога? С такими мыслями я окончательно отключилась.

— Я не понимаю, Кьяж, ты же лучший целитель в Ниаде, неужели даже обычное истощение не заметил? Если, конечно, не ошибаешься в диагнозе. — Приходить в сознание под этот голос становится недоброй традицией.

— Я абсолютно уверен в своем диагнозе! — оскорбился целитель. — Даяна с момента появления в этом мире выглядела неважно, к тому же истощение и апатия не лечатся обычными лекарствами. Ей просто нужен отдых и уход.

— Да она только и делает, что отдыхает, — не согласился повелитель.

— Ей нужен отдых другого рода.

— И какого же?

— А вы спросите у нее, вижу, Даяна снова с нами. — Целитель склонился надо мной, посмотрел зрачки, пощупал пульс. И, оставшись доволен осмотром, подмигнул мне, поклонился повелителю и вышел.

— Что происходит? — спросил развалившийся в кресле мужчина. — Почему кормилица наследника падает в голодный обморок и страдает от истощения?

— Так получилось, больше не повторится, — ответила, просто чтобы ответить. А что тут еще скажешь?

— Даяна, — правитель подался ко мне и сцепил в замок руки, — когда мы договаривались, что ты будешь кормилицей наследника, я думал, ты сможешь подойти к этой обязанности ответственно. Ты ведь понимаешь, что твое здоровье — залог здоровья ребенка. Не думал, что окажешься столь легкомысленной.

— Легкомысленная? Это я легкомысленная?

Я вскочила с кровати, откуда только силы взялись. Прямо под рукой очень удачно стоял графин с водой. До дрожи, до одурения хотелось запустить его в сидящего напротив напыщенного индюка. Но остатки разума, вопящие, что это верный путь к смерти, пробились-таки сквозь бурю надвигающейся истерики, и я сумела в последний момент изменить направление броска. Графин разбился о стену, обдав меня брызгами воды и стекла.

— Меня, убив, вытащили из моего дружелюбного и современного мира, где я была успешной женщиной, добившейся всего сама, купившей себе квартиру, машину, ни в чем не нуждающейся. Вытащили в темное Средневековье, сделав бесправным существом! И не просто бесправным, а всеми ненавидимым и презираемым! Да, пусть никто не в курсе подмены, но вы-то, ваше величество, знаете и пальцем не пошевелили, чтобы ко мне относились хоть капельку лучше!

Красивая, жаль, пустая ваза стояла на трюмо и была безжалостно направлена мною в полет следом за графином, разбившись на мелкие осколки.

— И что дальше меня здесь ждет? Монастырь? Может, даже при храме Карающего Рагдора, жрицей которого меня все считают!

Я смела все со столика трюмо. Пузырьки с кремами и благовониями, заменяющими здесь духи, бились с веселым звоном, будто маленькие колокольчики. По комнате поплыл удушающе резкий запах разных концентрированных ароматов.

— Да мне эти курицы даже ребенка подержать не дают! Зашла, покормила и вышла! Моего ребенка! И пусть в его создании и вынашивании принимала участие прежняя Даяна, но рожала-то его я! Кормлю грудью тоже я! Своим молоком! И все зачем, чтобы через год отдать, да еще без возможности родить когда-либо другого? Жить и знать, что моего ребенка растит деспот и тиран, который уже две недели ему имя придумать не в состоянии! А я совсем одна в неизвестном мне мире, с абсолютно дикими традициями, обычаями и укладом жизни…

Вещи на столике закончились, но моя злость, накопившаяся вместе с напряжением, продолжала требовать выхода. Я со всей дури саданула кулаком об зеркало несчастного трюмо, осколки которого посыпались вниз. Боль в руке и вид текущей крови отрезвили и привели в чувство. Иссяк и мой запал вместе с последними силами. Я осела на пол и закрыла лицо руками, пытаясь отдышаться и успокоиться.

Величество сидел в той же позе на стуле, с интересом наблюдая за моим срывом. Бездушная скотина.

— Приведи себя в порядок, если рана руки серьезная — обратись к целителям. И иди кормить ребенка, твоих обязанностей никто не отменял. Как покормишь, тебя проводят ко мне, обсудим, что ты тут наговорила. — На этом мужчина встал и, хрустя осколками стекла под ногами, вышел.

А я осталась собирать осколки, не стекла, конечно, а своего самообладания. Хорошо, что свидетелем этой сцены стал только повелитель, перед ним даже не особо стыдно. Да уж, раньше я себе подобного не позволяла, всегда считала, что не отношусь к женщинам, способным расколошматить посуду. Этот мир когда-нибудь сведет меня с ума. Впрочем, может, это личина прошлой владелицы тела прорывается?

Хотя кого я обманываю? Это я била стекло, кричала, почти рыдала, зато сейчас чуточку легче. Я промыла рану на руке, осколков в ней не нашла, залила местным спиртом, обмотала салфеткой и пошла к сыну. К своему сыну. Теперь я точно знаю, что бы ни сказал и ни сделал мне его мерзкое величество, за своего ребенка я буду бороться!

В детской все как обычно: ребенок, уже заждавшийся меня, вопящий от голода, и от этого еще более злые и настороженные няньки. Все окружающее я привычно отринула, сосредоточившись на малыше, таком крохотном, что до сих пор страшно держать в руках. Покормив мальчика, я молча положила его в кроватку и вышла. Но в том, что эта ситуация вскоре изменится, я отчего-то не сомневалась.