Невеста - Карина Демина

— Все хорошо.

Ее руки были восхитительно горячи.

— Я вижу. Ты… кричал.

— Что?

Шевелиться не хотелось. Лежать. Дышать. Смотреть на нее. И согреваться, пусть бы и ненадолго.

— Ничего. Просто кричал. Оден, она… опять к тебе приходила?

— Не знаю. Возможно, я просто сошел с ума. Еще там, в яме… — Оден повернулся, прижимаясь к ее бедру. — Это самое простое объяснение. А самое простое обычно является и самым верным.

— Ты сам в это не веришь. — Эйо хмурится.

— Я уже и сам не знаю, во что верю. Спасибо.

— За что?

— За то, что пришла.

И прежде чем она снова отвернулась, Оден встал.

— Почему ты молчал?

Не отвернулась. Смотрит снизу вверх, ждет ответа. А Оден и сам не знает, что ответить. Молчал. И молчал бы дальше столько, на сколько хватило бы сил.

Ему не нужна жалость.

А что тогда?

— Там, — Эйо скрестила ноги и уперлась ладонями в колени, — этот пришел… который интервьюер. И с ним еще двое… ждут внизу… и они собираются делать дагеротип. А я… — Она провела по бархатным штанишкам, на сей раз светло-желтого оттенка. — Я непохожа на леди.

— Совершенно непохожа, — согласился Оден и протянул руку. — Ты хочешь переодеться?

— Да… и нет… и вообще зачем это надо? — А взгляд обреченный.

— Так принято, радость моя. Они не станут задавать тебе неудобных вопросов. А если станут, то отвечать вовсе не обязательно. Поверь, интервью — это не страшно.

Скоро Оден понял, что ошибался.

Их и вправду было трое. Высокий молодой щенок в белом твидовом костюме, который сидел слишком хорошо, чтобы быть купленным в магазине готовой одежды. К костюму прилагались лаковые ботинки с узкими и длинными носами, котелок и лорнет на длинной рукояти.

На лице щенка застыло выражение безмерной усталости.

Он покачивал ногой, помахивал моноклем и едва ли не зевал от скуки.

Сопровождающие были попроще, из той репортерской братии, с которой Одену случалось иметь дело прежде. Невысокие, они походили друг на друга не столько лицом, сколько манерами и одеждой, равно недорогой, в меру измятой и ношеной. Репортер глядел на них свысока и брезгливо морщился, словно досадуя, что приходится иметь дело с личностями столь недостойными.

Из Сурьмы паренек, не из первой ветки, но крови сильной. И странно, что такой пошел в газетчики, неужели род не нашел ему лучшего применения?

При появлении Одена репортер поднялся и отвесил небрежный поклон. А вот Эйо уделил куда более пристальное внимание. Он разглядывал ее нагло и даже оценивающе.

— Забываешься, — тихо произнес Оден.

Мальчишка оскалился притворно-дружелюбной улыбкой.

— Гарстен из рода Желтой Сурьмы, — представился он, приподымая котелок. — Несказанно счастлив тому обстоятельству, что именно мне выпала высокая честь…

Он говорил, продолжая пялиться на Эйо. А она сегодня была чудо как хороша. И платье ей шло, только Эйо в этом не была уверена. Она то и дело порывалась расправить складки, пригладить кружево, трогала жесткое шитье. И под этим наглым взглядом совершенно терялась.

— Ближе к делу.

— Конечно… Давайте для начала сделаем дагеротип. Будьте добры…

Кресло в завитках позолоченной резьбы. Ваза и непременные розы, без которых, кажется, ни один свадебный дагеротип обойтись неспособен. Эйо позволяет себя усадить, но все же хватается за руку и тут же отпускает.

— Все хорошо. — Оден встал рядом и, нарушая неписаный канон, положил ладонь не на спинку кресла, а на белое острое плечико, которое выглядывало из кружевной пены.

Кажется, Эйо вздохнула с облегчением.

— Вы не могли бы… — Жест не остался незамеченным.

— Нет.

— В таком случае будьте любезны смотреть вот туда…

Круглый глаз камеры, тяжелый короб которой, казалось, чудом удерживался на трех ножках. Плотная черная ткань, скрывшая дагеротиписта. Его помощник, повинуясь кратким отрывистым командам, что-то сдвигал, соединял, подкручивал…

— И еще раз. Лучше сразу сделать несколько пластин, чтобы выбрать наиболее удачный вариант. — Щенку подали черный кофр, из которого он вытащил многосуставчатое тело самописца. — Не возражаете, если я его здесь пристрою? Старая модель, порой глуховата…

Самописец разворачивал тонкие паучьи лапы, покачивался и скрежетал. Успокоился он, лишь получив в зажимы пачку бумаги. Валики из свиной щетины прошлись по листу, стряхивая мельчайшие пылинки, и пики стальных перьев замерли у самой белой поверхности.

— Конечно, перед публикацией интервью пройдет тщательное согласование. Ваш брат особо настаивал на этом.

Разумная мера, когда имеешь дело с репортерами.

Особенно с такими.

Щенок злил Одена, пусть пока и не пересекая границы дозволенного.

Первые вопросы были обыкновенны и касались исключительно предстоящей свадьбы, но они иссякли довольно быстро. Гарстен пришел не затем, чтобы уточнить список гостей или нюансы убранства дома. Ему было плевать, чем украсят старое поместье — фрезиями, анемонами или же водяными лилиями.

Оден и сам, признаться, не был в курсе.

— Знаете, многих весьма удивило ваше возвращение, — заметил Гарстен, когда помощники убрали-таки короб камеры. Небрежным жестом он отослал их прочь.

— Чем же?

— Вас считали мертвым.

Лорнет описывает полукруг, едва не падает, но эта его неустойчивость — лишь часть игры.

— Ошибались.

Пальцы Эйо поглаживали ладонь, успокаивая.

— Нашим читателям хотелось бы знать, что вы испытываете теперь, по возвращении домой? Здесь ведь многое изменилось. А у вас было не так много времени, чтобы привыкнуть к переменам. Итак, что вы чувствуете?

В мутно-зеленых, болотного цвета глазах появилась искра настоящего интереса.

— Чувствую, что наша беседа несколько затянулась.

— Вас ведь все равно будут спрашивать об этом… и о многом другом. — Мальчишка не сдвинулся с места. — Не лучше ли сказать все и сразу?

— Если все и сразу, то я счастлив оказаться дома.

— Кратко.

Лапы самописца дрожали над белыми листами, готовые зафиксировать каждое слово, произнесенное Оденом.

— Вероятно, — Гарстен подался чуть вперед, — вы еще не совсем свыклись с… новой жизнью. Порой ведь требуется время… но, с другой стороны, та поспешность, с которой вы вступаете в брак, не может не удивлять. Да и ваш выбор…

Пальцы на ладони замерли.