Мнемозина, или Алиби троеженца - Игорь Соколов

– Ты уж решай, что нам делать, а то мы все сейчас передеремся! – жалобно поглядела на меня Капа.

Теперь плакала одна Вера.

Ее плач не был выражением какой-то безысходности, скорее всего он выражал собой одну детскую обиду за себя как за личность, с чьими природными свойствами никто не желал считаться.

– Может, действительно, Ося, чего-нибудь придумаешь, – перешла с крика на шепот Мнемозина.

От крика она охрипла и теперь смущенно улыбалась.

– Надо придумать, – вздохнул я и сев в кресло, закинул ногу на ногу, весьма театрально приложив руку к виску.

За окном ярко горело солнце, которое, казалось, высвечивает любые человеческие грехи.

– Давайте, его оставим подумать, – прошептала сиплым голосочком Мнемозина, и они втроем тут же исчезли как три русалки, русалки с животами, правда у одной из них он еще только намечался.

Бросить их я не мог, и это было очевидно, но так часто проваливаться, как в сон, в их тела, оборачивающиеся потом скандалами, меня не очень занимало!

Чтобы быть собой, надо поменьше сношаться, – убеждал я себя, но стоило любой из моих трех жен, как бы случайно прикоснуться ко мне рукой, ногой, да чем угодно, как я тут же терял голову!

При всей их дикости, при всем их диком ханжестве и зверском самолюбии, никакая любовь не поможет избежать ссор, драк и взаимных претензий друг к другу.

О, если бы, конечно, мы жили в патриархальной семье, и я как муж мог стукнуть кулаком по столу, и никто бы меня не ослушался, тогда еще можно было навести какой-то порядок, но все их разговоры о том, что я их хозяин, и, то, что я должен решать их судьбу, всего лишь лицемерие, обличенное в половое стремление добиться близости со мной.

Вся беда была в том, что все они втроем были в поре активного полового возраста, а поэтому любая близость со мной, даже подобие этой близости, была им необходима как воздух, и даже я сам чувствовал это.

Однако, как распределить себя между сразу тремя женщинами я не знал. Почему-то мне подумалось о гареме. У падишаха каждая жена или наложница, как правило, имела свою собственную комнату-спальню, чтобы он мог ночью посещать ту избранницу, которая ему была нужна.

У некоторых падишахов были сотни и даже тысячи жен и наложниц, и поэтому иногда уходили целые годы, чтобы он смог добраться до той или иной жены или наложницы.

Обычно днем все жены и наложницы собирались в большом помещении, который назывался сераль (впоследствии сераль стал синонимом слова гарем).

В серале жены и наложницы общались между собой, играли на лютне, танцевали и устраивали совместные трапезы, а также общались с евнухами, которые присматривали за ними.

Самым подходящим решением моей проблемы по аналогии с гаремом мне показалось ночное посещение жен падишахом.

Никто из жен или наложниц не знал, когда он к ним придет, на это была его воля, и никаких обид на этот счет с их стороны тоже не было, да они и не могли рассказывать друг другу о ночных посещениях своего хозяина, своего мужа. На такие разговоры накладывалось строгое табу.

Своими мыслями я тут же поделился со своими женами и, кажется, им пришлась по душе идея ночных посещений. Только они поставили условие, чтобы я за ночь посещал всех, не важно, на какое время и в какой очередности.

Вообще об этом условии заговорила первой Мнемозина, но Вера с Капой ее поддержали.

Все были довольны, все улыбались, и всем ужасно надоела эта бессмысленная ревность и вражда.

Один я глубоко потрясенный их взаимным решением, щелкал пальцами, причмокивал губами, глядя на них с жалкою улыбкою, и думал: «Неужели я смогу их всех троих удовлетворять за одну ночь, и что будет, если от одной из них я не смогу найти дорожку до другой?!»