Московская сага. Поколение зимы - Василий Аксенов

Бабье лето ликовало над Серебряным Бором. Радостныеглубинно-голубые небеса над золотыми, багряными и охристыми лиственными, какбудто бы помолодевшими хвойными. Ласковый ветерок проходил через рощи, как быуспокаивая: все в порядке, все замечательно, несколько листочков сорвано, ноэто только лишь с эстетической целью, только для того, чтобы их полетомпривнести в общую картину дополнительные гармонии. Чуть покачиваются паутинки,меж них бесцельно, опять же только для гармоний порхают свежие, только чтовылупившиеся из обманутых куколок бабочки. Красота ненадежности.

– Или, впрочем, наоборот, – подумал вслух ЛеонидВалентинович Пулково.

– Ты о чем, Лё? – спросил Борис Никитич Градов.

– О красоте, – проговорил физик. – Надежна ликрасота?

– С этим вопросом обратись к нашей поэтессе, –улыбнулся Градов и тут же помрачнел, сразу же вспомнив, что из трех его детейдвое в тюрьме и только одна дочка еще осталась на воле, только Нинка, к которойон и рекомендовал обратиться с вопросом о надежности красоты.

Два старых друга – на этот раз не только в смысле стажадружбы, но и вообще два старых уже, за шестьдесят, человека – стояли на высокомберегу Москвы-реки. По реке буксирчик тащил баржу с бочкотарой. Над рекой,высоко, призрачно, будто слепые, парили два длиннокрылых планера.

– Подумать только, вот так парить без всякого мотора. –Пулково из-под ладони смотрел на планеры. – Ты заметил, Бо, нынче умолодежи какое-то воздушное помешательство. Все эти планеры, аэростаты,парашюты... Откуда только смелость такая берется?

– Смелость нынче переселилась в небеса, – саркастическизаметил Градов. – На земле ею и не пахнет.

– Может быть, старая смелость отмерла, а народилась новая,нам неведомая? – предположил физик.

– Если это так, то, значит, и с трусостью произошла какая-токардинальная метаморфоза, – сказал хирург.

Они невесело посмеялись.

– Что-то мы с тобой расфилософствовались сегодня. –Градов повернулся спиной к реке. – Пошли дальше!

Опушка рощи над рекой издавна была любимым местом дляпикников. Там и сям видны были следы воскресных пиршеств – пустые бутылкииз-под портвейна, водки, пива, консервные банки, яичная скорлупа, оберткишоколадных конфет, даже кожица испанских апельсинов: голодуха в стране внезапнокончилась, магазины с каждым годом заполнялись все большим набором того, что попривычке голодных лет все еще именовалось словом «жратва». В траве и кустахвидны были клочки газет, разрозненные буквы лишь кое-где собирались в более илименее осмысленный, и чаще всего страшный, текст: «Позор пре...», «...очьгрязные ла...», «Суровый приговор нар...»

– Загрязнение природы, – сказал Пулково. – Когда-нибудьэто станет колоссальной проблемой.

– У нас в Серебряном Бору это уже колоссальнаяпроблема, – буркнул Градов.

Они шли быстрым шагом по тропинке мимо дач. Как и в старыевремена, энергично, до усталости моционились перед обедом.

– Впрочем, есть проблемы и поколоссальнее.

Градов глянул себе через плечо – никого – и показал тростьюна одну из дач, мирные стекла которой отражали голубое небо и сосны, а такжепромельки сильно расплодившихся в округе белок.

– Видишь эту дачу, Лё? Помнишь такого Волкова, изНаркомтяжпрома? Неделю назад его взяли, а дачу поставили под сургуч,предполагается конфискация. А вот эта, с другой стороны, третья в ряду, здесьжили Ярченко, его ты определенно помнишь, крупный работник Наркомфина, хоть ииз выдвиженцев, но ценнейший специалист, они у нас нередко бывали. После тогокак его взяли, семью выбросили в тот же день, дачу заколотили. Вот там, чуть вглубине, у пруда, – та же история: крупный партиец Трифонов, их Юрочкачасто играл с нашим Митей в теннис и футбол... Серебряный Бор прочесываетсяеженощно. Похоже на то, что и моя очередь подходит. Чего еще ждать после арестамальчиков?