Московская сага. Поколение зимы - Василий Аксенов

К северу от грузинской столицы в прозрачном воздухе виденбыл отдаленный горный хребет. Еще более впечатляющие пики гор сияли на фанерномщите сразу за входом в городской зоопарк. На фоне этих гор изображен былстройнейший, осиная талия, кавказец в черкеске с газырями на груди и с кинжаломна поясе. Вместо лица – овальная дырка. В нее-то и влезает круглая русскаяфизиономия беспутного «попутчика» Степы Калистратова. Вуаля – вот он уже иромантический абрек. Фотограф с усами а-ля Вильгельм (или командарм Первойконной Семен Буденный) поднимает магниевую вспышку, ныряет под покрывало.

– Скажите «изюм», батоно!

– Кишмиш! – крикнул Степан. Магний вспыхнул. Фотографвынырнул.

– Браво! Вы моя лучшая модель за весь год! Куда прикажетеприслать фотографии? Москва, Париж, Монте-Карло?

– В Соловки, мусье! Все приличные люди отдыхают сейчас вСоловках, очевидно, это будет и мой адрес на ближайшее будущее, –ответствовал поэт.

Он явно играл на зрителя, но, оглядевшись, был оченьразочарован, не найдя вокруг никого, кроме своего неизменного Отари, рыцаряпечального образа. Зрители же, на которых все работалось, группа хохочущихмолодых людей и среди них личная жена Нина, находились неподалеку, но необращали на Степу никакого внимания.

Вся компания – Нина, ее кузен Нугзар, молодой поэт Мимино,танцовщица Шалико и художник Сандро Певзнер – приплясывала перед клеткой, изкоторой, поднявшись на задние лапы, взирал на них огромный бурый медведь. Ктотут был зрителем, а кто исполнителем, нелегко разобраться. Все, включая,кажется, и медведя, преисполнены были какой-то фальшивой иронии и дешевойтеатральности, какие возникают порой в молодых компаниях после большого ночногопира и утренних хаши с водкой.

Особенно старалась Нина, она простирала руки и взывала кмедведю:

– Дорогой мой русский медведь! Земляк! Соотечественник!Попутчик жизни! Бедный, что ты почувствовал, когда проснулся после своейсладкой спячки и обнаружил себя в этой гнусной клетке?! Дитя мое! Ты мойЛермонтов, заброшенный на Кавказ! Как я хочу тебя поцеловать!

Она вроде бы не замечала никого вокруг, но краем глаза всеже видела своего мужа с его Отари, и сквозь хмель и расхристанность в нейподнималась какая-то злинка. Вдруг, не отдавая самой себе отчета, онаперепрыгнула через барьер, подбежала к клетке и рванула дверь. Замок оказалсянезащелкнутым, слетел, и дверь открылась. Нина вошла внутрь. Медведь, будтоСобакевич в театральной интерпретации великой поэмы, медленно к ней повернулся.Не раздумывая, Нина встала на цыпочки и запечатлела на его мордевеликолепнейший поцелуй. Опять же краем глаза заметила, что Степан со всех ногбежит к месту действия, а за ним, заламывая руки, поспешает Отари. Донесся крикмужа:

– Нинка, ты совсем рехнулась!

Возле клетки Нугзар перехватил Степана, зажал ему рот,скомандовал железным голосом:

– Перестань вопить!

Медведь между тем положил передние лапы на плечи Нины итоптался возле нее, опять же как Собакевич в гостиной, точно боясь наступить наногу. Пасть его была приоткрыта, оттуда разило застойной вонью. Все давно ужеперестали смеяться. Кто может предвидеть следующий шаг скучающего медведя?Только Нина еще храбрилась, старалась не потерять ноту:

– Бедный мой медведь! Мой Лермонтов! Дитя мое! На самом делеона боялась шелохнуться под лапами зверя.

Мелькнула даже мысль: какой немыслимый конец! Медведь жеявно не собирался упустить такой беспрецедентной возможности позабавиться.

Степан оттолкнул Нугзара, завопил истерически:

– Сторожа позовите! С пожарным шлангом!