Глухомань - Борис Васильев

— Он — злопамятный, — сказал Ким, когда я рассказал ему о столкновении со Спартаком. — Но сам действовать не станет, а подучит ребят из спортивного лагеря. Там — крепкие качки, как теперь принято говорить. Крепкие и безжалостные.

— Ой, — сказала Танечка.

Ким усмехнулся:

— Подмога уже едет.

— Какая подмога?

— Андрей демобилизовался. А с ним вместе — и Федор.

Это была добрая подмога, но она могла опоздать: через два дня мне надлежало приступить к исполнению служебных обязанностей. Киму об этом знать было необязательно, но Танечку я все-таки предупредил, чтобы нигде особо не задерживалась.

Пока Таня возилась на кухне, я обрисовал Киму свое новое семейное положение. Он усмехнулся:

— Вот афганцы подъедут и — отпразднуем по полной программе. Ты женись на ней. Хорошая девочка.

— То-то и оно, — уныло сказал я. — А у меня — эта Ляля.

— Забудь.

— А ну как Танечка узнает и не простит?

— Во-первых, она женщина и, следовательно, знает все. А во-вторых, давно простила.

— Думаешь?..

— Не простила бы — не пришла. Она — очень хорошая девочка.

Мне было приятно это слышать. Хорошая девочка в моем возрасте — это верный друг. А что может быть надежнее друга-женщины?

Сердечно мы тогда посидели. Посмеялись, поулыбались, поговорили по душам, понимая друг друга с полуслова. И Ким, обычно всегда сдержанный, мечтой своей поделился:

— Я парниковое хозяйство надумал создать. Молоко — продукт дешевый, невыгодный, а ранний овощ — всегда к столу. Добился ссуды в банке, три парника заложил. Под огурцы, помидоры и зелень, как Вахтанг говорил. Ну, там, укропчик, петрушка, лучок. Мы же — огородники!

— Вахтанг, — я вздохнул. — Погиб Вахтанг.

— Я знаю. — Ким посуровел, водку по рюмкам разлил. — У меня добрый знакомый в Тбилиси. Написал, чтобы я не верил казенным реляциям.

Он помолчал, угрюмо ссутулившись над полной рюмкой. Сказал, глядя в стол:

— Вахтангу голову саперной лопаткой раскроили, а официально объявлено, что сам упал и ударился затылком о тротуар. Вот так, друг. Помянем?

Помянули. Помолчали над рюмками, выпили, сели. Ким вздохнул:

— Как думаешь, перестройка в перестрелку не превратится?

— Хватит с нас одного Афгана. И Тбилиси.

— Нам-то хватит. А им?

— Им тоже должно хватить. Если на краю удержаться хотят. Хотя… Хотя вряд ли ум у них об этом думать способен.

— Знаешь, меня всегда эти местоимения удивляли: «им», «у них», — усмехнулся Ким. — Уж очень точно они все определяют. Для себя они систему выстроили, а такая система не может быть устойчивой, согласен? Вот ведь я о чем.

— Так ведь и я — о том же, Альберт. Они за свое кровное, послушанием выслуженное, глотки перегрызут. Я после Тбилиси это понял. Потому и заявление написал.

— Какое заявление?

— Не хочу строить социализм в одной отдельно взятой. Даже — с человеческим лицом. Хватит. Настроился.