Чтец - Бернхард Шлинк

С Одиссеи я начал. Я читал ее, после того как мы с Гертрудойразвелись. Ночами я тогда плохо спал; я лежал, не смыкая глаз, и когда язажигал свет и брал в руки книгу, глаза у меня начинали слипаться, когда же яоткладывал книгу и выключал свет, я снова не мог уснуть. Так я стал читатьвслух. Это не давало моим глазам закрыться. И по той причине, что в моихспутанных, проникнутых воспоминаниями и грезами, вращающихся мучительнымкруговоротом дремотных мыслях о моем браке, моей дочери и моей жизни на переднийплан то и дело выходила Ханна, я начал читать для Ханны. Я читал для Ханнывслух, записывая себя на кассеты.

Прежде чем я отослал ей первые кассеты, прошло несколькомесяцев. Сначала я не хотел посылать отдельные части Одиссеи и ждал, пока незапишу на пленку весь эпос. Потом я засомневался в том, что Одиссея покажетсяХанне достаточно интересной, и стал записывать также то, что читал послеОдиссеи: рассказы Шницлера и Чехова. Потом я никак не мог собраться позвонить всуд, который вынес Ханне приговор, и узнать, где она отбывает наказание.Наконец, я собрал все вместе: адрес Ханны в тюрьме неподалеку от города, вкотором проходил ее процесс, кассетный магнитофон и кассеты, пронумерованные вобратном порядке от Чехова через Шницлера к Гомеру. И, в конце концов, яотправил ей посылку с магнитофоном и кассетами по почте.

Недавно я нашел тетрадь, в которой я делал пометки о том,что записывал для Ханны на протяжении долгих лет. Первые двенадцать книжныхназваний внесены, по всей видимости, в одно время; видно, я читал сначала всеподряд и потом понял, что без заметок мне не запомнить, что я уже прочитал.Рядом с последующими названиями иногда стоит дата, иногда ее нет, но я и безтого знаю, что первую посылку я отправил Ханне на восьмом и последнюю — на восемнадцатомгоду ее тюремного заключения. На восемнадцатом году ее ходатайство опомиловании было удовлетворено.

Большей частью я читал для Ханны книги, которые мне самомухотелось читать в данный момент. Записывая Одиссею, мне поначалу было труднососредоточиться и читать для Ханны громким голосом так же хорошо, как тихимголосом для себя. Но я приноровился. Недостатком чтения вслух было то, что онодлилось дольше. Зато тогда прочитанное лучше оседало в памяти. И сегодняотдельные места вспоминаются мне особенно отчетливо.

Я читал также то, что уже знал и любил. Так Ханна услышаламногие произведения Келлера и Фонтане, Гейне и Мерике. Долгое время я неотваживался читать ей стихи, но потом вошел во вкус, и даже выучил наизустьцелый ряд стихотворений, прочитанных мной вслух. Я не забыл их и по сегодняшнийдень.

В целом названия книг в тетради свидетельствуют о вере вгражданское и просветительское предназначение выбранной литературы. Я также непомню, чтобы я когда-нибудь задался вопросом, не стоит ли мне выйти за рамкитворчества Кафки, Фриша, Джонсона, Бахман и Ленца и перейти к чтениюэкспериментальной литературы, литературы, в которой я не улавливаю сюжета и вкоторой мне не нравится ни один из героев. Я понимал так, что экспериментальнаялитература экспериментирует с читателем, а это было не нужно ни Ханне, ни мне.

Когда я начал писать сам, я начитывал ей на кассету инаписанное мной. Я диктовал свою рукопись и перерабатывал потом машинописныйэкземпляр, пока у меня не появлялось чувство, что сейчас он готов. Зачитываяего, я подмечал, верным было это чувство или нет. Если нет, я мог еще раз всепереработать и наложить новую запись на старую. Однако такой метод мне ненравился. Я хотел, чтобы чтение на кассету завершало мой рабочий процесс. ИХанна стала для меня той инстанцией, ради которой я еще раз собирал воедино всюсвою силу, всю свою творческую энергию, всю свою критическую фантазию. Послеэтого я мог отсылать рукопись в издательство.

Я не записывал на кассеты никаких личных замечаний, не спрашивало Ханне, не сообщал о себе. Я зачитывал название произведения, имя автора ипотом сам текст. Когда текст подходил к концу, я делал короткую паузу,захлопывал книгу и нажимал на клавишу «стоп».