Время колоть лёд - Катерина Гордеева

Время от времени к нам приезжали из Европы представители страховой фирмы, с которой у продюсерской компании был контракт: никто из страховщиков не мог поверить, что всё то, о чем пишется в отчетах, – правда, что съемки останавливаются из-за селей, отравлений, размытых дорог, арбузов и всего прочего. И вот как-то приезжает такой человек: из цивилизации! На нем выглаженная рубашка, костюм, он очень сосредоточен, серьезен, он должен выяснить, что же такое мы тут все вместе с Бахтиком творим, если съемки всё время удлиняются, несусветно увеличивая стоимость проекта. Он, такой подтянутый и важный, выходит на завтрак со всей группой – а у нас три раза в день одно и то же: плов, – ничего не ест, аккуратно пьет воду, садится в машину, чтобы проинспектировать площадку, едет. Но прямо на его глазах мост, через который он должен переехать, вдруг сносит сель: то есть он подъезжает к мосту – и мост прямо перед ним исчезает с лица земли. Ни слова не говоря, этот серьезный человек разворачивает машину, возвращается на базу, ни слова не говоря, подписывает все документы и уезжает к себе в Берлин. Немного времени спустя, с инспекцией на съемки приезжает продюсер НТВ – это была совместная картина – Игорь Толстунов. Он бодр и весел, всё время шутит на ту тему, что мы всё капризничаем и на что-то жалуемся, а у нас тут – курорт, вон какая прекрасная погода. Это лето, температура воздуха плюс сорок. Он восхищается пейзажами. Игорь ест наш плов, пьет с нами водку и наутро отправляется на съемку в благостном расположении духа. Но через два часа на площадке кончается питьевая вода. Совсем кончается, и всё! И Толстунов бегает по площадке, пытаясь понять, как же так, как может закончиться вода, но никто внятно этого объяснить не может, и Толстунов уезжает.

Единственным доступным развлечением на этих съемках была поездка в таджикский город Ходжент, который мы почему-то называли Сочи. Там были рестораны, ну, такие рестораны, которые можно себе представить в Таджикистане в девяностые. Мы туда ездили с ребятами: я и мужики, потому что все остальные женщины, работавшие на картине, были таджичками, и было не очень принято им ходить в такие заведения. Как-то мы там сидим, что-то, в кои-то веки, отличное от плова, едим. И вдруг заходит мужчина в белом костюме. Он как бы невзначай распахивает одну полу своего белого пиджака – там пушка, другую – там другая пушка – это был способ показать статус. Вскоре он подходит к нашему столику и спрашивает не у меня, а у ребят, мужиков наших, разрешения со мной потанцевать. Они разрешают. Минуты через три после начала танца он мне предлагает: “Становись моей двенадцатой женой”. Я отказываюсь: “Нет, не хочу”. Он: “Буду любить больше всех, кольцо с бриллиантом подарю”. – “Нет, спасибо”. – “Дом отдельный куплю на горе, будешь жить сама”. – “Нет, не хочу”. В конце концов, подумав, говорит: “Я понял, от чего не сможет отказаться ни одна женщина: давай сниму тебя в кино, будешь играть главную роль!” И тут я складываюсь просто пополам, потому что это, конечно, самое невероятное предложение, которое мне только можно сделать в этот момент. Я хохочу так, что этот человек, кажется, решает, будто я ненормальная совсем, и связываться со мной не стоит…

К съемочной группе прибился мальчик лет шести, Азамат. Вся съемочная группа учила его стишку: “Петушок, петушок, золотой гребешок, выгляни в окошко, дам тебе горошка”. Мы учили его этому стишку девять месяцев. У него не получалось. Он начинал: “Пэтушок, пэтушок, залатой грыбэшок, выгляни в акошка… – и тут переходил на таджикский речитатив: – я-тэбэдам-гарошкы”. Мы опять повторяли, как надо. Уже стишок этот знали все: и швейцарец Якоб, и немец Мориц, и грузин Мераб – все: “Азамат, ну послушай: выгляни в окошко, дам тебе горошка, понял?” – “Да”. – “Давай!” И он, с круглыми от ужаса глазами, снова доходит до этой строчки, и все повторяется: “Выгляни в акошка, я-тэбэдам– гарошкы”.

В дни, когда съемок не было, Азамат усаживал перед собой полтора десятка приблудных собак, которые крутились вокруг деревни, и командовал им: “Камера, мотор, ёбтвоюмать, поехали!” Потому что так говорил Бахтик.

Через несколько лет после того, как съемки закончились, Серёжа Кушнерёв приехал туда, где был наш сказочный город, делать репортаж, отыскал Азамата. И в этом репортаже есть момент, когда Азамат заглядывает в камеру и спрашивает: “А Чулпан приедет? Он сказал, что приедет. Где Чулпан?”

Этот Азамат недавно меня нашел. Он живет в Петербурге. Взрослый такой, огромный парень. ЧУЛПАН ХАМАТОВА

Таджикский, российский, немецкий режиссер Бахтиёр Худойназаров снял десять удивительных, необычных фильмов. Про него говорили – новый Параджанов, иногда сравнивали с Кустурицей. У Худойназарова несколько десятков международных кинонаград и премий. После “Лунного папы” Чулпан подружилась с Бахтиком, но больше не сыграла ни в одной его картине. Худойназаров умер в Берлине в мае 2015 года от рака. Незадолго до смерти Бахтика Чулпан успела прилететь к нему и попрощаться. КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

ГОРДЕЕВА: Ты сердилась на Бахтика, что он больше не работал с тобой?

ХАМАТОВА: Нет, на Бахтика нельзя было ни сердиться, ни обижаться. Я, конечно, мечтала с ним еще поработать, но у него было какое-то свое мнение, представление. Он всё время что-то придумывал, лукавил немного как только он умел – как ребенок. Ну, в общем, больше не пришлось… Но я всегда его любила и буду любить. Так странно: ни его нет, ни Серёжи Бодрова, ни Серёжи Кушнерёва. Мы сейчас с тобой рассказываем историю, половины участников которой уже нет на свете. А мы же все не старые совсем, молодые. И все эти события с “Современником”, “Лунным папой” и “Взглядом” – они в моей голове так сцеплены, так связаны: одно вытекает из другого; вот, наверное, про такое и говорят – судьба.