Биоцентризм. Как жизнь создает Вселенную - Боб Берман

В тот момент мне показалось, что мы подружились. Я полагал, что мы с ним заодно, как люди из непривилегированного класса.

Конечно же, я не знал, что мой собеседник – это доктор Стивен Куффлер, нейробиолог с мировым именем, номинировавшийся на Нобелевскую премию. Если бы он сразу мне в этом признался, то я бы просто убежал прочь. Но в тот момент я чувствовал себя школьным учителем, просвещающим взрослого ученика. Рассказал ему об эксперименте, который провел у себя в подвале, – я же все-таки смог вырастить черных цыплят из яиц белых кур.

«Наверное, твои родители тобой гордятся», – сказал он.

«Да они даже не знают, чем я занимаюсь, – ответил я, – стараюсь просто не привлекать внимания. Они думают, что я просто пытаюсь сам выводить цыплят».

«Так они не подвезли тебя сюда?»

«Нет, меня бы просто убили, если бы знали, куда я отправился. Думают, я играю в домике на дереве».

Он настойчиво предлагал познакомить меня с «гарвардским доктором». Я колебался. В конце концов, он же простой уборщик, я не хотел, чтобы у него из-за меня были проблемы.

«За меня не переживай», – сказал он с легкой улыбкой.

Мой новый друг привел меня в комнату, заставленную всяким сложным оборудованием. Там сидел «доктор», он смотрел в окуляр прибора со странными зондами-манипуляторами. Он как раз собирался ввести электрод в нервную клетку гусеницы. Конечно, тогда я еще не знал, что этот «доктор» – аспирант Джош Сейнс, который в настоящее время является членом Национальной академии наук и директором Центра по изучению мозга в Гарвардском университете. У него за спиной вращалась небольшая центрифуга с образцами. Мой новый друг подошел к «доктору» и что-то шепнул ему на ухо. Я не услышал его слов, слишком сильно тарахтела центрифуга. «Доктор» улыбнулся мне и одарил любопытным интеллигентным взглядом.

«Ну, я попозже еще зайду», – сказал мой новый друг. Мы с «доктором» проговорили до вечера. И тут я взглянул на часы. «Ой, – говорю, – поздно уже. Надо мне домой бежать».

Я в спешке добрался до дому и прямиком отправился в домик на дереве. В тот вечер мамин голос, раздававшийся среди деревьев, показался мне громким, как гудок паровоза: «Роб-би! Ужинать!»

Никто из нас в тот вечер – и я в том числе – еще не знал, что я познакомился с одним из величайших ученых в мире. В 1950-е годы Куффлер окончательно сформулировал научную идею, в которой объединялись сразу несколько медицинских дисциплин – физиология, биохимия, гистология, анатомия и электронная микроскопия. Он назвал эту новую науку «нейробиология».

Нейробиологический факультет Гарвардского университета был основан в 1966 годы, его деканом стал Куффлер. Когда я поступил на медицинский факультет, его работа «От нейрона к мозгу» ожидаемо стала моей настольной книгой.

Конечно, я не мог этого предположить, но в течение нескольких месяцев после нашего знакомства доктор Куффлер стал моим проводником в мире науки. Я не раз возвращался к нему, беседовал с учеными из его лаборатории, а он тем временем исследовал нейроны гусениц. Кстати, недавно я наткнулся на письмо Джоша Сейнса, отосланное в Джексоновскую лабораторию в то самое время: «Если вы проверите ваши записи, то убедитесь, что пару месяцев назад Боб заказал в лаборатории четырех мышей. Из-за этого он на месяц практически обанкротился. Встал перед выбором: или пойти на школьный вечер, или купить еще несколько десятков яиц». Помню, что в тот раз я все-таки решил сходить на вечер. Однако меня уже так интересовала сенсомоторная система, отвечающая у животных и человека за сознание и чувственное восприятие, что через несколько лет, окончив школу, я поступил в Гарвард и стал работать под руководством знаменитого психолога Б. Ф. Скиннера.

Кстати, я выиграл тот школьный научный конкурс с проектом о цыплятах. Директор поздравил мою маму перед всей школой.

Я провел юность в прогулках по массачусетским лесам, подобно Эмерсону и Торо^[7] – двум величайшим американским мыслителям-трансценденталистам. Эти леса кипели жизнью. Более того, я осознал, что каждое живое существо обитает во Вселенной, своей собственной Вселенной. Обращая внимание на других существ, таких же живых, как и я, я понял, что каждое из них формирует вокруг себя жизненную сферу. Осознал, что наше мировосприятие может быть пусть и уникальным, но не единственно возможным.

Одни из моих самых ранних детских воспоминаний связаны с дерзкими вылазками – я выбирался за полосу скошенной травы, отделявшей наш задний двор от высокотравья, прилегавшего к лесу. Сегодня население мира вдвое больше, чем было тогда, но я уверен, что и в нашем веке многие дети отлично знают, где заканчивается изведанный мир и начинается дикая, страшноватая и немного опасная неукрощенная Вселенная. Однажды, перейдя эту границу между одомашненным и диким миром, продравшись через густые заросли, я наткнулся на старую узловатую яблоню, увитую диким виноградом. Я пробрался на незаметную полянку под этим деревом. С одной стороны, казалось чудом, что я открыл местечко, где не ступала нога ни одного ныне живущего человека. С другой – меня занимала мысль: а как бы эта полянка существовала далее, если бы я ее не открыл? Меня воспитали в католической традиции, поэтому мне казалось, что я нашел особое место на мизанпейзаже Бога. Создатель расположился на каком-то небесном наблюдательном пункте и внимательно рассматривал и изучал меня. Возможно, он это делал столь же пристально, как и я, студент-медик, под микроскопом разглядывал крошечных тварей, роившихся в капле воды.

В тот момент, пережитый очень давно, меня стали донимать сложные вопросы, из-за которых магия момента куда-то исчезла. Я еще не понимал, что размышления, одолевавшие меня в тот момент, интересовали человека с момента возникновения нашего вида. Если Бог создал мир, то кто создал Бога? Этот вопрос мучил меня задолго до того, как я впервые увидел микрофотографии ДНК и следы вещества и антивещества в пузырьковой камере, оставшиеся после столкновений высокоэнергетических частиц. На инстинктивном и сознательном уровнях я одновременно ощущал, что в существовании этого места не было бы никакого смысла, если бы никто никогда не увидел такую полянку.

Как уже догадываются читатели, мой быт нисколько не соответствовал идеалам Нормана Роквелла.^[8] Мой отец был профессиональным картежником и зарабатывал этим на жизнь. У меня есть три сестры, и ни одна из них не окончила школу, я и старшая сестра всеми силами пытались спастись от очередной домашней порки. Такое воспитание приучило меня к тому, что вся жизнь – борьба. Родители не разрешали мне надолго засиживаться дома, где я в основном появлялся только на завтрак-обед-ужин и спал. В остальное время я был практически предоставлен сам себе. В это время я убегал играть в окружающие леса, ходил вдоль ручьев, рассматривал звериные следы. Никакое речное русло, никакое болото не казалось мне слишком грязным или опасным. Я был уверен, что брожу по местам, где раньше не ступала нога человека, и практически не сомневался, что никто даже не догадывается об их существовании. Эти места кишели жизнью не меньше, чем мегаполис, – просто вместо людей здесь повсюду встречались змеи, ондатры, еноты, черепахи и птицы.