Двенадцать ночей - Эндрю Зерчер

Пальцы набегали на фортепьянные клавиши, как рябь легких волн на камешки пологого берега. Кэй смотрела, как их плавный накат сменяется маленькими прыжками арпеджо, как пальцы расходятся веером, беря аккорд. Кисти маминых рук были продолговатые и тонкие, без видимых мышц, но она могла заставить маленькую комнату содрогнуться от звука. И она никогда не смотрела на них, пока они то катились, то кружились вихрем, то пикировали, то вились, то сновали по клавиатуре, пока они ткали на ней свою ткань; глаза были твердо сосредоточены на раскрытых нотах, стоявших на пюпитре перед ней. Могло показаться, это два человека в одном – созерцатель и деятель, глаза и руки. Когда прозвучали последние такты длинного вальса, Кэй, терпеливо стоявшая около высоких регистров, приподнялась на секунду на носочки и негромко кашлянула.

– Мам.

– Что, Кэтрин?

Клэр Тойна ровно положила руки на бедра и повернулась к дочери на крутящейся табуретке.

– Ты когда-нибудь смотришь на руки, когда играешь?

– Нет, Кэтрин, разве только коротко взгляну. А что?

– Мне кое-что вспоминается. Многое даже.

Челнок, белый, словно чистейшая слоновая кость; гладкая чернота сюжетного камня; пальцы, танцующие в воздухе; раскрытая ладонь; ткань, которая шьет иголку.

Клэр Тойна молчала, не слышно было даже ее дыхания. За окном проворковал лесной голубь – а мама просто смотрела на Кэй, спокойно глядела ей прямо в глаза, и на мгновение Кэй почудилось, будто весь мир натянул на себя капюшон, весь мир, кроме этого лица, которое являло ей себя во всей своей простой и древней бесхитростности, во всей своей немногословной доброте, во всей своей математической материальности.

– Клянусь музами, Кэй, мне тоже все это вспоминается, – промолвила наконец Клэр Тойна. – Я так рада, несказанно рада, что вы опять дома.

Не добавив к этому ни слова, она встала, подняла крышку рояля и подперла ее штицем. С таким же тихим изяществом движений убрала ноты и пюпитр. Обнажив деку инструмента, а над ней все его струны и молоточки, она села и заиграла пьесу сначала; и, пока музыка вила свою нить, они обе смотрели единым взглядом на ее длинные проворные пальцы – на пальцы арфистки и строительницы станка.